Вчера только он долго беседовал с Феодором о делах земных и небесных и был рад, что теперь князь предоставил ему возможность высказать свои взгляды.
Боярин поднялся.
— Ты князь, тебе и отвечать Альберту, — произнес он недовольно. — А спорить с немчиной нет у нас силы, и про ливь не стал бы ему ничего писать... А ризника сего стерегись, — неожиданно ткнул он пальцем в сторону Феодора. — С язычниками нас равняет, сам, значит, в душе язычник.
Феодор склонил голову. В присутствии князя он не смел спорить с боярином. Но тут вскочил Владимир, несдержанно бросил:
— Не тебе, боярин, моего Феодора судить. Он мой верный человек.
Князь топнул ногой, взглядом оборвал Владимира, заставил его сесть. Хоть и сам недолюбливал боярина, не понравилась ему горячность сына. Не понравилось и то, что княжич назвал своим «верным человеком», то есть другом, черного холопа.
Разгадал Феодор мысли князя. Низко склонился перед Владимиром, преувеличенно смиренно произнес:
— Спасибо, княжич, за великую милость к твоему холопу недостойному.
Князь Всеслав удовлетворенно хмыкнул: нет, этот выученик владыки знает свое место, пусть и впредь остается при Владимире.
К князю пришел купчина Киприй, грузный человек с густым голосом. На последнем вече его выбрали старостой от одного из концов города, и князь обязан был считаться с ним.
— Заступись, князь!
— Какая у тебя беда? — спросил Всеслав, не приглашая купца сесть.
— Не у меня одного, а у всего братства купеческого. Не вольно стало русским лодьям в Варяжское море ходить.
Да, князь уже слышал об этом. Нарушили немцы уговор, потому что с князем смоленским не поладили: тот, мол, не пропустил каких-то немчин на Днепр. Но тут князь ничего поделать не может. Со Смоленском Всеслав ни в мире, ни в войне, как и со многими другими русскими князьями, и просить о чем-либо Смоленск он не желает. А не получив свободы хождения по Днепру, немцы, известное дело, будут мешать судоходству по Двине, хотя он, Всеслав, и объявил своевременно, что в споре немцев со Смоленском ой стоит в стороне.
— Так не торгуй там, где худо. Мало тебе иных дорог? — сказал князь, не зная, что еще ответить купцу.
— Дорог много, да и без единой тесно, — сразу же отозвался тот. — Дело торговое такое: на все стороны свободу дай.
И он подробно разъяснил, что янтаря больше негде брать, как на морском побережье, что и на русские меха здесь больший спрос, чем в Греках, где не столь холодно и где поэтому берут только дорогие меха: соболя, куницу.
— А куда белку повезем, простую овчину?.. Нет, княже, открывать нужно дорогу на запад. Уже три месяца рухляди не принимаем, ловцы плачутся. Как хочешь думай, а дорогу дай. — И после короткой паузы Киприй заключил: — Пока свинью жердиной не достанешь — не отойдет.
Хорошо ему говорить! А попробуй убедить Ратибора, который заладил одно: не ссорься с немчиной, ищи с ним мира — пригодится. Конечно, лучше жить в мире, чем в ссорах, но только в том случае, если и другая сторона хочет мира. Однако воевать из-за купцов с Альбертом, конечно, не стоит, да и сил для этого нет.
— Жердина крепкая нужна, — отвечает он купцу, — еще не выросла.
— Есть и люди, и оружие, и припас, и кони... Лишь воеводу дай.
— Подумаю, дай срок, — отвечает князь, сознавая, что с каждым днем война становится неизбежнее: немцы делают все, чтобы обозлить и купцов, и ремесленников, и всех гражан Полоцка. Без конца текут к князю жалобы на немцев, и нет предела требованиям этого собаки-епископа. Уже и так многих льгот добился: водной пошлины его купцы не платят, на волоках их товары перегружаются в первую очередь, на торг приходят оружно... На то, какими способами Альберт доказывает язычникам истинность слова Христова, князь давно закрыл глаза. А чего еще хочет немчина — самих полочан латинянами сделать?
— Подумаю, — повторил он, отпуская купца.
А вскоре к князю пришли четверо ливонских старшин. Пожилые, просто одетые, с крепким охотничьим запахом, они стояли с понурыми, какими-то детски наивными, виноватыми лицами: пусть-де князь не гневается, что им пришлось его потревожить.
Владимир и Феодор тоже были здесь. Не раз видел княжич ливонцев на торгу, где они продавали дичь, овец, живых медвежат, гончарные изделия. Многие из них, имевшие в городе собственные дома, пользовались наряду с прочими правом участвовать в вече.
Старший из четверых, его звали Ако, говорил за всех.
Не хотят немцы жить в мире и не умеют сохранять его. Запрещают охотиться там, где им самим понравилась охота; отбирают скот и не дают ничего взамен; силой сгоняют людей в латинские церкви, а местных богов сжигают или бросают в реки; берут себе на ночь ливонских жен и дочерей и тоже ничего за это не дают, обещают за все уплатить на том свете; заставляют глину возить, камни собирать и стены класть, а кто не желает, того бьют и за оскорбление виры не платят, как приказывает князь.