— Смерти, — прошептал тот, бледнея.
— А ты как скажешь? — спросил Феодор другого.
— Так и я скажу.
— А ты?
— И я...
— Слышал приговор себе? — глухо спросил Феодор дрогнувшего боярина. — Сам себя казнишь или нам велишь?
Изменила боярину обычная наглость.
— За дерзость и поклеп тебя бы сразу покарать, да не могу с рабыничем сражаться. Дома посчитаемся...
— Не дома, тут, во поле, — крикнул возбужденный Владимир. Ненависть клокотала в нем. Он глядел на побагровевшее лицо боярина, а видел острый клюв кровожадной птицы — Альберта, чью голову необходимо срубить во что бы то ни стало.
— Княжич!.. Ратиборе! — строго крикнул князь. Но поздно. Мечи уже сверкали. Сильным ударом Владимир снес боярину голову.
— Теперь ты свободный человек, — тяжело дыша, крикнул он Феодору. — И вам спасибо, вои, справедливо осудившие изменника, — сказал он охранникам. — И Русь наша свободна от одного предателя... А ты, князь Всеслав, — внезапно обернулся Владимир к отцу, — езжай в Изяслав, как задумал, жди там, пока парод полочаны простит твою вину. Я же его не боюсь — буду с ними всеми против немцев стоять.
На его перекошенном лице, еще охваченном азартом только что закончившейся схватки, отражалось столько боли, негодования, презрения, муки, что Всеслав ничего не мог ответить. Он глядел на энергичное, суровое лицо сына и видел — уже не простодушное дитя перед ним, а умелый детина, воин, не юноша, а муж, не княжич, а князь, чья рука, вероятно, окажется тверже отцовской. И если бы спросить воинов, за кого из двоих они, то все, вероятно, предпочтут Владимира. Так нужно ли спорить?
Всеслав обнял сына, поклонился Феодору. Потребовал себе десяток охраны и поскакал перелеском, свернув с дороги.
В тот же день возобновилась война.
К исходу следующего дня были взяты Гольм и Икскуль. Немецкий гарнизон Риги не мог бы выдержать длительной осады. Увидев непреклонность полочан, Альберт выслал парламентеров. Он согласился признать себя вассалом князя полоцкого и платить дань Владимиру, пропускать в море русские торговые суда...
Так закончилась первая в истории попытка немецких рыцарей через Полоцкую землю проложить себе дорогу на Русь. И долго еще Полоцкая земля, сплоченная князем Владимиром Полоцким, успешно противостояла их натиску, оставаясь передовым постом Руси «белой» — Руси непокоренной.
Век четырнадцатый. ГОРОД В НЕВОЛЕ
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа, —
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
На невысоком холме над Полотой, отделенном от посада сосновым перелеском, раскинулась усадьба Ратиборова монастыря. Имя свое он получил в память некоего боярина, якобы сложившего голову в битве с первыми меченосцами. Легенда о его подвигах передавалась потомками из поколения в поколение, но кому из полочан — ремесленников и крестьян — доводилось ее слышать, тот немало удивлялся. Ибо все нынешние Ратиборы были алчны, жестоки и бесчестны. Неужели предком такого выводка жадин мог быть святой человек?
Не верил этому и Мефодий — инок-переписчик. Но много лет тому, когда Мефодий жил еще в миру и звался Васильком, его умирающая мать взяла с него клятву не спорить с боярами и со слугами князя, послушно вносить свою дань, чтить, кого положено чтить, и не мстить своим обидчикам...
Умирала мать потому, что была побита из-за его, Мефодия, строптивости. Когда явились сборщики дани, — а в доме было пусто, хоть шаром покати, — он встретил их недобрыми словами. Они накинулись на него с дрекольем, да заслонила мать. Первый и самый горячий гнев пал на нее, хотя и ему досталось. И вот он ее похоронил, одолжив у соседей, чтобы расплатиться с попом, а отдавать было не из чего...
Тут, в монастыре, Мефодий был свободен от дани, от власти бояр, от кривды княжеских слуг.
...Мефодий дописал последнюю страницу, посыпал ее сухим песком. Год с лихвою переписывал он эту книгу. Как ни старался, а больше четырех-пяти страниц за двенадцать часов переписать не успевал. Много времени отнимало выведение надстрочных знаков — титлов; заставки он тоже рисовал сам. Умение рисовать было редкостным даром, для Мефодия же оно стало проклятием: отец- книжник принуждал его рисовать наиболее сложные заставки ко всем книгам, изготовлявшимся в монастыре. А всего здесь трудилось десять переписчиков.