Теперь Андрей понял, почему отец не писал ему сам, а поручил составить послание этому самоуверенному быкоподобному Гастольду, — отец все еще недоволен Андреем.
Назад тому два года, когда Ольгерд втайне заканчивал приготовления к походу на Москву и потребовал от Полоцкого княжества восемь тысяч ратников, Андрей послал только полторы тысячи человек. Так как Ольгерд тогда не сообщил, против кого он собирает войско, Андрей прикинулся непонятливым, написал: «Если на немцев пойдем — да сгинут они, если на Орду — да сгинет она! А надо бы нам в союзе с Москвой выступать против сих общих нам врагов». Он знал, конечно, что изменить что-либо в планах отца ему не удастся, но считал необходимым высказать свое мнение. «Если же война только ради того, чтобы доставить солдатам развлечение, — заканчивал Андрей свое письмо к отцу шуткой, — то лучше пусть волков гоняют в лесах и вылавливают сусликов на полях».
Тогда Андрей думал, что отец просто обиделся, потом сообразил, что Ольгерд разгневался и стал еще менее доверять ему, чем прежде.
Когда после неудачного похода на Москву литовское войско возвращалось по домам, население Полоцка встретило его недружелюбно, и Ольгерд тоже вменил это в вину своему сыну. Андрей, действительно, видел, что неудаче Ольгерда радовались и русские, и ливонцы, и литвины, населявшие Полоцкий край, и понимал почему: война несла им большие тяготы. Лишь крупные вельможи, вроде этого Гастольда, да воеводы разных рангов рассчитывали поживиться московской землицей. Им и оплакивать свою неудачу.
Убытки от неудачного похода были велики. Ольгерд ввел новые налоги, и в наказание полочанам за их злорадство, приказал брать с них вдвое больше, чем с жителей коренной Литвы. Это неслыханное решение грозило, по мнению Андрея, расколоть Великую Литву, о чем он тотчас же написал отцу. Ольгерд еще более разгневался, ответил, что тот, кто попытается расколоть Великое княжество, будет сам «расколот».
Его гнев, значит, не унялся и доныне.
«Ни одного человека, втайне призывающего Москву». Но теперь-то, в результате этой глупой налоговой политики да когда новое государство Московское так настойчиво призывает всех русских людей к единению, теперь не осталось в Полоцкой земле никого, кто не тяготел бы к Москве, за исключением немногих перебежчиков в латинскую веру, которых Великий князь особенно жалует.
Что же ответить Гастольду? В каких почтительных, но точных выражениях изложить свое мнение, разъяснить, что государству более выгоден внутренний мир, чем вражда между верными людьми Великого князя и тайными или явными сторонниками Москвы, вражда, которая сулит быть кровавой. Государство должно опираться на всех своих данников, и чем прочнее эта опора, тем прочнее и власть князя...
Андрею вдруг бросилось в глаза неестественно-напряженное выражение лица переводчика. Этот мрачного вида человек в черной одежде, означавшей отрешение от всяких тревог, волнений и житейских забот, устремил глаза в лежавший перед ним оригинал письма, и губы его беспрестанно двигались, а лоб хмурился, словно он заучивал наизусть содержание пергамента.
— Об этом письме ты никому не должен говорить, монах. Подай его сюда! — резко произнес Андрей.
Мефодий вздрогнул, очнулся.
Однообразие и замкнутость монастырской жизни постепенно подавили в нем всякий интерес к «мирским» делам. Ему было безразлично, кто правил в стране, с кем велись войны и во имя чего, кого князь возвышал, кого лишал своей милости. Какой бы вельможа ни захватывал власть в стране, он уважал монастырские привилегии и порядки, а монастыри, в свою очередь, стояли в стороне — ни за какую власть не молились богу и никакую власть не хулили. И Мефодий, для которого все в монастыре были «братья», за пределами монастыря не имел ни друзей, ни врагов.
Но вот это удивительное письмо Гастольда камнем свалилось на душу Мефодия, всколыхнуло ее до тех глубин, которых не могли потревожить никакие события в монастыре. Он вспомнил свое безрадостное детство, вспомнил отца, в своих молитвах неизменно просившего у бога «погибели супостатам и долгих лет князю Московскому». Тогда Мефодий не понимал, а теперь до него дошел смысл отцовских молитв: Москва собирала воедино земли Руси, а Великий князь Литовский и вельможа Гастольд противились этому. Удивительно, что в монастыре ему никогда не приходилось слышать об этом: о Москве там говорили реже, чем о далеком Иерусалиме.
И разве не подобен Гастольд местным боярам Ратиборам, чьи люди убили мать Мефодия?