Не сразу поборол Андрей свою тревогу. Поднял на Гастольда замкнутый взгляд, спокойно сказал:
— Нет же в Полоцком княжестве свободных земель.
— Так пусть будут! Освободите землю... от язычников. Слишком их много у вас. — И Гастольд сделал резкое движение головой, точно боднул кого-то.
— Мои язычники самые исправные данники, — возразил Андрей. — И куда их девать без земли? Да и хватит ли их земли для ваших... переселенцев?
— Тогда отберите у ваших православных, — с издевательской улыбкой ответил Гастольд. — Кстати, должен известить вас еще об одном решении Великого князя: повелел он ставить в Полоцке святой дом в знак вечной принадлежности сего края Литве. Значит, на три-четыре года ваши язычники могут понадобиться тут.
— А потом?
— А потом подумаем, князь Андрей! — почти весело воскликнул Гастольд. — Мало ли что может произойти с язычником за три года!.. Вдруг он вздумает принять христианство, а? — спросил он вкрадчиво.
— Не будет этого, — мрачно отвечал Андрей. — Они своей вере привержены.
— А если вы их заставите, князь?.. И ваши православные... Не приведет ли это к тому, что они станут друг друга бить и резать? — Гастольд самодовольно потер руки и рассмеялся.
Так вот для чего надобен еще один «святой дом» в Полоцке — чтобы сеять рознь между данниками разной веры и тем способствовать этому быку Гастольду захватывать земли его, Андрея!.. Чтобы истребить в этом крае тысячи людей, как уже сделано в других областях Литвы, и освободить место для приверженцев латинства, приверженцев Ольгерда.
Андрей вскочил.
— Неумелые строители язычники, — начал он взволнованно, но Гастольд сразу же оборвал его:
— А русские ваши на что? Пусть и они потаскают бревна и камни во славу Великой Литвы... Давно пора, чтобы знали они свое место. Больше столетия все мы говорим по-русски, детей учим по-русски, при иноземных дворах наши послы говорят и пишут по-русски, и многие иностранцы даже не знают, что есть литовский язык...
Князь Андрей не ответил. Подошел к окну. Во дворе его стремянный мыл жеребца.
Как-то на улице увидел однажды Андрей, как этот худенький паренек бесстрашно заступился за изможденного коня, которого зверски избивал его хозяин. Князь подскакал, хлестнул хозяина коня плетью, сказал пареньку: «Беру тебя стремянным!»
Распахнув окно, Андрей крикнул:
— Антонка, христианин ты или язычник?
Князь, несомненно, не мог не заметить, что ни разу Антонка не сотворил крестного знамения, ни разу не помолился перед вечерней трапезой, когда случалось им вне дома заночевать, не носил на теле креста. Значит, вопрос князя имел особый смысл. И когда Антонка понял это, он улыбнулся, ответил:
— Человек я, княже, а каким сотворен — уж не я виноват.
Кивком головы Андрей отпустил его, захлопнул окно, сказал Гастольду:
— Доволен я своими христианами, доволен и язычниками. Не беду в том вижу, что мирно меж собой живут, а пользу для княжества... И не с Москвой бы нам спорить. Князь Димитрий Иванович, слышно, на Мамая-хана войско готовит. Совместно бы нам на татар ударить, авось навсегда скинем Орду.
Теперь вскочил и Гастольд. Дернул головой, потемнел лицом, хоть и без того был темен.
— Замолчите, князь! — негодующе крикнул он. — Два у Великой Литвы смертельных врага: хан Мамай и князь Димитрий. Я ведь писал вам подробно. — Он унял свой гнев, сел, усмехнулся ехидно, многозначительно добавил: — Скоро скрестим свои мечи с Москвой... Не слишком, князь Андрей, клоните голову к Москве — мечу порою трудно разобрать, кого рубить, кого щадить... — Гастольд помолчал еще немного, наслаждаясь растерянностью Андрея, неожиданно крикнул: — Не Димитрий Иванович, а Ольгерд — Великий князь литовский и московский — выгонит Мамая в Степь, за Дон.
В переписанных Мефодием листах отец-книжник нашел ошибку: в одном месте было опущено слово «бог».
— Помыслами грешен, бога забываешь! — взвизгнул отец- книжник, размахивая перед лицом Мефодия злополучным листом. Потом внезапно как-то умолк, стиснул губы, часто заморгал, и голова его мелко затряслась. Было похоже, что старик беззвучно плачет, глотая слезы. Дабы успокоить его, Мефодий сказал:
— По смыслу это слово лишнее, можно было обойтись.
— Бог для тебя лишний! — простонал отец-книжник. — Бог!