Он схватил Мефодия за руку, повел в соседнюю келью. Это была полутемная конура с затхлым запахом, заставленная полками с книгами.
— Гляди, лишь моей руки тут двадцать четыре книги, а всех за триста. И все ошибки в них значат меньше, чем твоя одна.
— За триста... — задумчиво повторил Мефодий... — За триста! А многие ли люди читали их?
— Отец игумен... Архиерей берет иногда... протодиакон из собора... Князь Андрей однажды спрашивал житие святого Феодосия, да не оказалось.
Мефодий не впервые был в этом хранилище книг, душном, темном и тесном, но только теперь оно показалось ему похожим на усыпальницу. Ровными рядами стояли тут книги в кожаных, бархатных, дощатых переплетах, чем-то похожие на вертикально поставленные крошечные гробы, покрытые серым налетом пыли, кое-где затянутые паутиной. Труд многих десятков людей, авторов и переписчиков, был похоронен тут, вместо того чтобы служить людям, просвещать их. И отец-книжник в этой келье тоже казался умирающим. Глаза у него тусклые, неопределенного цвета, словно вылинявшие пятна краски. Его дряблые щеки цветом похожи на листы пергамента, которым старик отдал свою жизнь. И Мефодий вдруг крикнул, будто еще надеялся голосом пробудить старика к жизни:
— А для чего стараемся?.. Черт с ним, с твоим святым словом!..
В тот же день Мефодий был зван к игумену.
— Есть бог в твоей душе или нет? — тихим невнятным голосом спросил настоятель, вытирая ладонью слезящиеся глаза. — Почему не стараешься?
Лет сорок пять, а может быть и полвека, провел игумен в этой обители, где начал свой путь с послушника. А какая польза от всей его жизни? Неужели книги для того лишь переписываются, чтобы их точила моль? Мефодию вдруг стало душно в просторной келье настоятеля, будто была она тоже склепом. Он перекрестился на стоявшее на столе распятие и громко, потому что настоятель был глуховат, ответил:
— Есть бог, есть... Да книга-то не священная, размышления некоего Данилы.
— А все равно! Как смеешь переписывать неточно?
— Для людей книга писана. Бог, думаю, не обидится.
Это были кощунственные слова, игумен уронил голову, что-то простонал.
Монаху всегда надлежит быть смиренным, невозмутимым, бесстрастным. Он не должен никого любить, не должен никого ненавидеть или презирать, дабы не отвлекать себя от единственной достойной цели — служения богу. И Мефодий со времени своего пострижения никого не любил, никого не презирал, а лишь чтил, как положено, старших. Но вот он почувствовал презрение к своему игумену и уже не мог молчать, как требовал монастырский устав.
— Не богу, а людям нужны книги. Ради того и сподобились грамоту познать. Богу и без книг все ведомо.
Игумен вздрогнул, выпрямился.
— Славы ищешь? Людям служить хочешь, а не всевышнему, — проговорил он огорченно. — А при пострижении посвящал себя кому — забыл?
Нет, не забыл Мефодий своих тогдашних обетов и клятв. Да уж не тот он человек, не подросток несмышленый. Тогда невразумлен был, сейчас дошел до истины: если бог всемогущ, то не нужна ему служба человека. Служить не богу нужно, а людям. И Мефодий говорит:
— Когда давал обет, верил, что найду в сей обители правду. Разве для того предназначено нам жить, чтобы себя только спасать? Школу хотя бы открыли при монастыре.
— Для чего живем, то лишь богу ведомо, — возразил старец и, раскрыв книгу, ту самую, при переписывании которой Мефодий допустил ошибку, прочитал:
«Многие, отойдя от мира в иночество, вновь возвращаются на мирское житие, точно песь на свою блевотину, и на мирское хождение. Обходят села и домы славных мира сего, как псы ласкосердые».
Это место Мефодий хорошо запомнил. Когда игумен остановился, он продолжал наизусть:
«Где свадьбы и пиры, там черьнцы и черницы, и беззаконие. Имеет на себе ангельский образ, а обычаем похабен».
— Не про тебя писано? — спросил игумен, когда Мефодий договорил.
— Не про меня.
Мефодий вспомнил монаха, завлекшего его сюда, но не стал его называть. Был рад, что игумен первым произнес слова о возвращении на мирское житие. Теперь легче просить об этом. И Мефодий говорит:
— Дай мне, святой отец, должность, чтобы быть среди мирян.
— От бога ради мира отходишь?
— Хочу богу служить среди людей, а людям служить, как бог повелел.
— Да будет так, — согласился игумен. — Велено князем строить в Полоцке святой дом. Работных людей от наших весей сотню берут. Иди с ними. Будут и язычники там. Гляди же, чтобы они христиан в соблазн не вводили. А клобука не снимай.
Последнее означало, что Мефодий остается монахом. За ним сохранялось право приходить в монастырь молиться, ночевать. По окончании строительства он должен будет возвратиться к своим обязанностям инока.