Великолепие сковывало. В прошлом Мефодию случалось не раз бывать в местных церквах. Там люди с радостью встречались, прощали друг другу обиды, делились горестями и заботами.
Здесь все было по-иному. Два ряда столпов отсекали от трапезной боковые пространства, полные густого мрака. Он струился между столпами, словно пытаясь закрыть от вошедшего и изображения на стенах, и лица рядом стоящих людей. И все линии в здании указывали вверх — контуры окон и резьба на дверях, ребра каменных колонн и персты святых. Они не радовались приходу человека, а встречали его суровым осуждением, как бы зная заранее, что он грешен и недостоин находиться тут; они не благословляли, не желали удачи в делах, а призывали отрешиться от всего земного и помнить только о небесном.
Повинуясь этим настойчиво повторяемым призывам, люди будут покорно устремлять свои взоры вверх, в жутковатую мглу, полную таинственной темной и страшной силы, витающей над ними, стерегущей каждый их шаг, каждую мысль, каждое слово, угрожающей им неотступно, словно черный коршун беспомощным цыплятам.
Страшно одиноким, забытым и ничтожным будет чувствовать себя здесь человек. Он должен будет забывать, что он жив, что рядом есть еще люди. Он должен будет подавить все свои страсти, отречься от всех побуждений, привязанностей, желаний, смирить все чувства, кроме одного — трепетного страха перед Всемогущим и упования на его жалость к ничтожному рабу. Человек, ищущий в этом храме поддержки себе, вошедший с надеждой, выйдет отсюда подавленным.
Нет, образ не такого дворца вынашивал Мефодий в годы своей работы здесь. В этом огромном здании с множеством ниш, простенков, колонн не было места для его Человека...
Пока Мефодий стоял так, размышляя, в трапезную через Северные врата вошли два человека. На том, что шел впереди, были роскошные одежды из черного и красного бархата, шитые золотом и серебром, сафьяновые сапожки в серебряных узорах. Ножны его меча были усыпаны драгоценными камнями. Но ни роскошь одежд, ни сияние бесчисленных драгоценностей не могли прибавить и крупицы света его темному лицу. Оно казалось каменным, источало презрение к людям. Спутником этого человека был князь Андрей.
Князь тихо сказал что-то вельможе, указывая глазами на Мефодия.
— Подойди сюда, монах, — окликнул тот, и голос его оказался высокомерным и неприятным, под стать лицу. — Мне говорят, что ты один из искуснейших мастеров-строителей. Доволен ты этим храмом?
— Доволен, господин, — машинально ответил Мефодий. — Но не все мне здесь ясно, если позволите говорить.
— Ну-ну, говори!
И Мефодий рассказал о своих сомнениях. В жалкую деревянную церковь, говорил он, в любой день мог зайти со своими нуждами любой человек — и смерд, и купчина, и ремесленник. Они шли сюда и по дороге на торг, и перед длительной поездкой, и перед тем, как приниматься за новое дело, и после его завершения, в горе и в радости. Они приходили не столько, чтобы помолиться, сколько для того, чтобы повидаться с людьми, посоветоваться, узнать новости. А здесь человек должен будет чувствовать себя, вероятно, подавленным.
— Подавленным? — усмехнулся вельможа. — Это действительно плохо. Надо, чтобы те, о ком ты беспокоишься, чувствовали себя раздавленными.
И не глядя больше на Мефодия, будто не стало его здесь, вельможа направился к выходу.
— Пан Гастольд не желал тебя обидеть, — сказал Андрей Мефодию, отстав от своего спутника.
Гастольд! У Мефодия на миг заняло дыхание, будто его швырнули в ледяную воду. Гастольд, враг людей! И Мефодий поспешил за ним, сам не зная зачем.
Гастольд и князь вышли на паперть. Мефодий остановился в трех шагах позади. Вокруг паперти стояла толпа работных людей.
Вполголоса Гастольд говорил Андрею:
— Странный этот ваш монах. Как еще не пришло ему в голову требовать свободного доступа сюда для скотины.
О необузданной жестокости Гастольда, о его гонениях на инаковерующих давно уже доходили слухи до Полоцка. Знал все это и Мефодий. Из-за людей, подобных Гастольду, погибла его мать.
— Дорвемся до Москвы, — снова долетел до Мефодия голос Гастольда, — а потом и с язычниками тут покончим.
И вдруг ужасающая мысль обожгла Мефодия: убить этого вельможного зверя прежде, чем он прыгнет еще раз на людей. Мефодию стало страшно стоять всего на расстоянии протянутой руки от Гастольда. Он сошел с паперти, в толпу.
Стоявший рядом с Мефодием старый плотник выкрикнул:
— Мы сможем тут молиться?