— Иди к людям, — крикнул ему теперь отец Иона с порога. — Не епископу кайся, а людям.
...Охотники между тем остановили коней у задних ворот епископской усадьбы. Если бы Иона мог наблюдать их теперь, он удивился бы, как изменились их лица. От беспечности и азарта гонок ничего не осталось. Вот человек загрустил — вспомнил, что упустил кабана, которого гнал другой охотник, чином повыше. Поэтому промах становился виной. На иных лицах написаны подобострастие, угодничество, лесть. Эти готовы будут поклясться, что возвращаются не с охоты, а из монастыря, если им прикажут. Закрыв глаза, они станут уверять, что теперь ночь. Лишь одно лицо выражало спокойную независимость, уверенность праведника в каждом своем поступке. На нем ни страха, ни угодничества, ни низкой готовности покривить душой — ничего, кроме приятной усталости и сознания своего права на предстоящий отдых. Это лицо самого епископа.
Ворота распахнулись перед ним своевременно. Рядом с привратником уже стоял конюшенный. Епископ бросил последний взгляд на своих товарищей по ловам — с этого прощального мгновения он снова их повелитель. Легкой подпрыгивающей походкой, будто все еще сидел в седле, он взбежал по ступенькам крыльца.
Здесь ему сообщили, что его ждет высокий гость — митрополит Климент Болгарин.
Епископ уже слышал об этом человеке — это был посланец Ватикана. Сан его выше, и Илья не знал, поспешать ли к гостю, или можно заставить его еще обождать. Он умылся, переоделся, но есть не стал. С крестом на шее поднялся в светлицу на втором Этаже.
Гость сидел у окна, читал книгу. Окно выходило на ворота, через которые епископ вернулся с охоты. Впрочем, вряд ли гость мог узнать его среди десятка одинаково одетых мужчин. Лицо Климента в первое мгновение показалось епископу знакомым, затем это ощущение прошло.
Илья улыбнулся, поклонился, выражая радость видеть у себя столь дорогого гостя. На мгновение он запнулся, не зная, называть ли митрополита «отцом своим», как полагалось по чину, и назвал его «братом своим». Митрополит в свою очередь тоже назвал его «братом своим», а не «сыном», похвалил его библиотеку. Это был худощавый человек примерно одного возраста с епископом, но совершенно, должно быть, не умевший улыбаться. Наряд его из дорогих тканей был прост. Крест носил из черненого серебра.
О цели его приезда епископ догадывался. Месяца два тому, вскоре после прибытия Климента из Рима в Вильно, он разослал всем православным архиереям княжества Литовского «пастырское» послание, в коем от имени папы призывал к единению христианских церквей к «вящей славе господней». Послание было составлено в неопределенных выражениях, условия, предлагаемые папой, не излагались. Илья ответил вежливым коротким письмом: православие на этой земле существует от Владимира святого, а латинство много позже принесли сюда крыжаки-тевтонцы. Народ местный старине привержен, и он, Илья, тоже.
После двух-трех вопросов о здравии митрополит выразил огорчение по поводу того, что две христианские церкви в княжестве живут немирно. Он возвращал разговор к начатому в письмах спору.
Православие папу не оскорбляет, возразил Илья. Сам же папа сосед беспокойный. По его совету великий князь чинит препятствия монастырям православным в приобретении новых земель и деревень с людьми.
Климент, казалось, был удивлен, что такие неразумные поступки приписывают папской воле. Что ж, он попытается убедить князя отменить свой запрет.
— Но и вы не встречайте бранью каждый случай перехода в католичество.
Не от церкви исходит злоба, а от паствы, возразил Илья. И если бы сегодня он выступил с проповедью единения, его наверняка свергли бы. Он пояснил:
— К Москве паства тяготеет и к вере, от Москвы исходящей. Митрополита московского слушают, а от нас отвернутся.
— Но вы-то понимаете, что две веры — это противно воле божией! Бог велит слуге быть покорным власти, а если господин католик, а его слуги православные, то они могут и не слушаться, сопротивляться, мстить за справедливую строгость, даже убить своего господина: чужой-де он веры, бог не взыщет за убийство... Имею я право утверждать, что, уклоняясь от объединения, вы расшатываете устои государства?.. Папа так и писал великому князю: всех закоснелых в православии считать сторонниками Москвы в княжестве Литовском.
Неожиданно обнаружилось, что этот митрополит не так сдержан, как казалось вначале. Лицо его беспрерывно дергалось, в разговоре то и дело обнажались зубы. Зол человек, зол, про себя определил Илья, не приведи господи такого над собой иметь. И вдруг он его узнал: да ведь это младший брат Ратибора, лет пять или шесть тому исчезнувший из Полоцка неизвестно куда. Тогда он не имел никакого сана, а слыл развратником и скандалистом. Вот, значит, где он пропадал эти годы — учился в иезуитском колледже, судя по манерам. Сколько же он должен был уплатить, чтобы сразу получить такую высокую должность? Гору серебра! Богат, богат род Ратиборов!