Позади послышалось тяжелое дыхание, перебивающееся стонами боли. Потом замах руки в попытке ударить меня в отместку. За пять секунд, двумя быстрыми движениями, эта рука уже оказалась сломана.
— Слабак.
Жестом я разрешил кучеру помочь моему сыну и не спеша направился во дворец. Выложив все как есть Александру, я получил одобрение радикальности моих методов, на что, честно, уже не надеялся от него. Поддержав мою решительность, его величество объявил, что Елизавета Арходова и Константин Воронов будут помолвлены завтрашним днем. Видать, Александр увидел, что попытки свести детей по любви или бессмысленны, или малоэффективны и решил прибегнуть к классическим дворянским насильническим женитьбам.
Кореневская определенно была недовольна таким исходом, ведь почти заполучила род Вороновых в свои лапы, но ее оборвали. Сделать сейчас она не могла ничего – без разрешения меня или моего отца она не могла выйти за Константина.
Вскоре вся императорская семья, Адельгейда, я и мой сын выдвинулись под Нижеград. До восхода оставалось всего двенадцать часов. Восемь из них мы провели в пути, прибыв к императорскому особняку к самому началу бала, за четыре часа до знаменательного события.
Мы пересекли широкие мраморные ступени, и двери зала распахнулись перед нами. Внутри было оживленно негромкие беседы и легкий смех разносились по всему пространству комнаты. Я мельком заметил знакомые лица, некоторые из которых обменялись со мной приветственными кивками.
Я отдал верхнюю одежду слуге и, пройдя через зал, остановился в центре, оглядывая великолепие убранства и толпу гостей. Незаметно, но уверенно, я направился к ближнему столику, взял бокал с вином и неторопливо оглядел зал. Всё казалось почти рутинным, но внезапно, у главного входа, я заметил высокую, сильную фигуру в военной форме. Узнав старого друга, я поставил бокал и, извинившись перед собеседниками, быстрым шагом направился к нему, словно нож, скользящий сквозь масло толпы аристократов, и, приблизившись, радостно воскликнул:
— Лев!
— А я уж думал, не встречу тебя, — выражение его лица сменилось с внимательного и сурового на приветливое и дружелюбное. Бьюсь об заклад, Льва Остаповича таким, кроме меня, его жены и детей, не видел никто.
Посчитать сколько лет мы с ним знакомы не хватит всех моих девяти с половиной пальцев на руках. К слову, половины своего безымянного пальца я решился именно в присутствии Льва еще в первый месяц знакомства с ним.
Служили мы, как сейчас помню, в седьмом полку тогда. Молодые были, мне 22, ему 25, сперва не поладили знатно. Оно и ясно: я – из Топосского дворянского рода, а он – сын представителя Синеварской интеллигенции. И уж так исторически сложилось, что у наших народов все не сложилось. Хоть по своим обычаям и традициям мы и синеварцы очень схожи, и, как говорят знатоки, вероятно, походим от одного и того же древнего народа, причины для конфликтов находятся весьма легко.
Политика дело сложное, а вот в личных отношениях все разногласия можно решить лишь двумя способами: кружкой пива или кулаками. Причем во втором необязательно драться друг с другом, и мы со Львом тому пример.
1738 год. Лежу я значит, курсантом, в траве, за пару верст от самого истока Флода. Было у нас тогда в академии подобие отпуска, вот только отпустили туда, куда генерал сказал, на сколько генерал сказал, да и делали мы там то, что Он сказал. Чистый, пахнущий цветами воздух, горный пейзаж, по соседству город Щек, способный поведать об исторических началах нашей державы — все это мне… мягко сказать не было интересно. И вас, в моем положении, тоже не увлекло бы.
Побили меня тогда знатно, но было не привыкать, в академии Филиппа Воронова знали как того, кто числился в каждой драке, нередко начинал их. Разбитый глаз, вывих руки — словом, пустяки. Немного напрягал выбитый зуб, восстановление его магией обошлось в копеечку даже мне.
Нашел меня в таком затруднительном положении Лев. До этого мы с ним разошлись на высоких тонах, хотя вернее сказать, нас растащили, почти до драки дошло. В тот раз я сильно задел Льва, оскорбив его родину, историю и культуру, вот перепалка и началась.
Одет Лев был где-то между священником и могильщиком — длинный балахон с капюшоном, закрывающий лицо, что его с трудом можно было узнать, высокие сапоги и кожаные перчатки.
— Лежачего не бью, не пугайся. И кто тебя так?
— Кто-кто… ваши… — пытался я отдышаться.
— Воро́нов, эх Воро́нов, вот так разделять не советую, идиотов везде полно, вот у них кулаки и чешутся надавать “не нашим”.
— Вороно́в! Вороно́в, а не Воро́нов! Славный дворянский род, не знать не можешь!