Таруну была предоставлена одежда, обеспечена еда, безопасность, сон и рабочий график. Будучи рабом барона, он, определенно, не мог даже мечтать о таком. Тем не менее эти блага, как казалось, были незначительными для инженера, пусть он и осыпал меня благодарностями каждый раз, как видел меня. По настоящему малец засиял, получив доступ к помещению и материалам.
Прийдя проведать его через несколько часов я застал Таруна уже не в опрятном служебном наряде, а в измазанной рубахе где-то на полу в углу моего кабинета. Если это место еще можно было назвать кабинетом, оно скорее превратилось в обширную кладовую. Тут и там валялись инструменты, пол был усыпан опилками, а со стола свисали остатки его кафтана, порванного на тряпье. Сам Тарун так был увлечен работой, что совсем не заметил меня. К своей груди он примотал фонарь, а меховой воротник кафтана, как позже я узнал, использовал дабы уберечь себя от ожогов разогретым металлическим фонарем.
На тумбочке у входа лежал лист бумаги. На нем, спешным, но довольно аккуратным почерком был написан список материалов. Тарун уже знал топосский язык, но допускал множество ошибок. Поэтому я сперва и не поверил, что среди угля, серы, металла и прочего оказался навоз.
— Дорогой мой Тарун, — я взял в руки листок и уперся плечом в стену, — я так понимаю мне стоит приказать слугам купить все из этого списка?
— Ага. — его бестактная реакция меня скорее удивила, нежели оскорбила. Дворяне его возраста обычно раздражали меня, вероятно своими попытками угодить, а вот манера этого мальца мне даже пришлась по душе.
— В таком случае скажи, пожалуйста, — я подошел ближе и, опираясь на трость, присел на корточки, — с какой целью тебе нужен помёт?
Как оказалось, из навоза и прочих органических отходов Тарун намеревался добыть селитру – один из трёх важнейших ингредиентов для создания пороха.
За несколько гектаров от особняка по просьбе Таруна была вырыта траншея и над ней построен кров. Все отходы из конюшни и со стола он попросил отправлять именно туда и заявил, что через несколько месяцев он может дать первый результат.
За эти месяца ожидания малец, можно сказать, стал первым шутом при поместье Вороновых. Почти ежедневно, под час обеда он демонстрировал нашей семье “поделки” разной степени сложности и полезности. Больше всего они угождали мне и моей дочери Софии. Поняв мои интересы, как ни странно, Тарун показывал макеты осадных катапульт, баллист и требушетов в масштабе, демонстрировал модели арбалетов, как проверенных, так и экспериментальных.
Многие из них я находил интересными, некоторые забавными, как вот многозарядный арбалет. Порой я даже просил у Таруна чертежи его изобретений и отправлял их в Френр на рассмотрение императорским техникам.
Дочке он преподносил мелкие, но изысканные игрушки, сделанные из дерева и металла. Эти небольшие механизмы приводили её в неописуемый восторг. Свободные часы, выделенные ему, Тарун предпочитал проводить в компании Софии и она, видно, была только рада. Я, в свою очередь, тоже тешился с этого. До его появления в особняке дочь искала моего внимания, а я не мог уделить ей время, но и травмировать ее не хотел. Теперь же Тарун смог забрать внимание Софии, начал её веселить и, что главное, не привязывать к отцу, который может погибнуть на войне в любой миг.
Сомневаюсь, что их взаимодействие могло зайти дальше чем отношения между госпожой и чудаковатым слугой. Они сами точно не планировали даже дружить, да и я даже не думал о чем-то большем.
Однако в один день, слегка задержавшись на ужине, я возвращался в кабинет. Проходя мимо дверей в бальный зал я заметил, что они были слегка приоткрыты, а изнутри доносились молодые голоса. В это время зал должен был пустовать, а потому, из интереса, я решил заглянуть в него.
Бальный зал поражал своим величием с самого порога. Высокие, почти небесные потолки были украшены сложной лепниной, словно застывшими волнами, среди которых скрывались фигуры ангелов и мифических существ. Пол из отполированного мрамора сиял, как зеркало, отражая легкие шаги тех, кто некогда кружил в вальсе под звуки музыки, и казалось, что само пространство зала помнит каждый танец, каждый шорох шелковых платьев, пущай и пустовал уже несколько лет.
Тишина, обычно царившая в зале, лишь подчеркивала его былое величие. Она казалась почти осязаемой, и в тот день каждый уголок комнаты довольно скрипел, дождавшись возвращения радостных голосов и смеха.