Там я увидел Софию и Таруна. Не сразу я догадался, что они пытаются танцевать, предположительно, полонез. Юноше это давалось с большим трудом, тем не менее София или забавилась, или действительно пыталась научить того. Грубая и грязная рука Таруна нелепо сплелась с нежной, бледной ладонью девы. Парень сильно вспотел и трясся в попытках совладать с танцем. В итоге, запутавшись в ногах, он упал, сбив с ног и Софию.
Всем своим весом он свалился на неё, прижавшись своим нечистым нарядом к её одеянию и белоснежной коже. Руки Таруна обхватили запястья девушки, а губы оказались прямо над её носом. Смотря на это, меня почти не стошнило на мраморный пол. Уродливая внешность и странные повадки юноши меня не смущали, но когда он прикасался к моей дочери меня разрывало изнутри. Безумие эхом откликалось во мне каждый раз когда он встречался взглядом с её голубыми глазами, когда он случайно прикасался к её русым волосам, даже когда просто смешил Софию. Это было всегда, но заметить я это смог лишь тогда, в стенах бального зала.
— Тарун! — мой голос грозным эхом пронесся по комнате. Тарун, еще секунду назад находящийся в смятении от своего падения, вскочил на ноги, повернулся ко мне и совершил поклон.
— Да, ваша светлость? — ответил дрожащий голос.
Они оба понимали в каком положении я их застал, оба были слегка напуганы. По глазам София уже была готова защитить юнца от моего гнева, а сам он, казалось, сейчас расплачется. Эти два фактора смягчили мое поведение. Двумя руками я оперся на трость, слегка наклонился вперед и, обычным голосом, сказал:
— Сегодня за обедом ты меня приятно удивил тем своим… как ты его назвал?
— Вы говорите о лебедке? — он слегка удивился.
— Да, именно о ней. Можешь к завтрашнему утру подготовить чертежи? Хочу уже днём отправить их императорским техникам.
— Будет сделано ваша светлость, — еще раз он поклонился, — в таком случае я откланяюсь.
Быстрым шагом Тарун попытался проскользнуть к выходу, глядя в пол. Однако, когда тот проходил мимо меня, положив тяжелую руку на его плечо, строгим голосом я нашептал:
— Только попробуй допустить подобное еще раз.
Он никак не отреагировал, но точно понял меня. По крайней мере я так думал. Проводив Таруна взглядом, я подошел к дочери, слегка наклонился и положил её руку меж своих ладоней.
— Софи, — я посмотрел ей в глаза, — что у тебя назначено завтра перед обедом?
— Фламмегардская грамота, риторика, арифметика и история отечества, папенька, — с легким удивлением ответила она.
— Что ж, — задумался я, — как бы не было это прискорбно, прийдется отменить занятие историей. Поскольку у меня завтра выдался выходной – прогуляемся в город, я предупрежу твоих учителей, — проведя рукой по щеке, я поцеловал дочь в лоб, — сразу после уроков риторики направляйся ко входу в особняк, нигде не задерживайся. Теперь же – время готовиться ко сну, ступай.
Выслушав меня, София утвердительно кивнула, сделала реверанс и покинула зал. Проковыляв к окну, я сперся на его откос и подоконник, тяжело выдохнув. Отложив трость, я засмотрелся на улицу. Окна бального зала выходили ко входу в особняк. Снег уже давно спал с земель особняка и вскоре собирался вернуться вновь. У самого входа, скраю от широкой лестницы рядами росли ирисы. Белые, фиолетовые, оранжевые и желтые цветы были единственными красками, способными переживать михайльградские морозы, по крайней мере какое-то время. Все они как раз были в расцвете сил, за исключением белых ирисов, те почему-то уже увядали. Рассматривая растения сада, синее свечение на ночном небе, городские огни вдалеке, я и не заметил, как засиделся до тех пор, что слуги уже начали меня искать.
На следующее утро я уже ждал Софию у ворот. Она появилась из-за угла дома, легко ступая по гравийной дорожке, словно паря над землёй. Свет Эос мягко касался её лица, подчеркивая бледную, бархатистую кожу и светлые, чуть вьющиеся волосы, которые свободно спускались на плечи. По столь редкому случаю встречи с отцом софия надела светлое платье из лёгкой ткани, которое колыхалось при каждом её шаге.
Я был одет не так торжественно, скорее даже обыденно, однако мой привычный армейский наряд и без того внушал уважение и страх. Я поправил ремень, слегка постукивая пальцами по металлической пряжке, будто проверяя её прочность.
София, приближаясь, улыбнулась — та самая тёплая, едва заметная улыбка, которую она дарила лишь в редкие моменты, когда, казалось, весь мир замирал. Её глаза, глубокие и проницательные, изучали меня, словно пытаясь понять, что скрывается за внешней холодностью моего лица.