Я был уже совсем не молод, но с ней ощущал себя совсем дряхлым стариком. Но эта проблема была не единственной. Пусть трость и была украшена тонкими листами драгоценных металлов и инкрустирована блестящими самоцветами, трость никак не хотела сочетаться с фуражкой и генеральским мундиром, которые я предпочитал носить даже дома.
Итак, с момента травмы прошло целых четыре месяца. Командование войсками я так и не принял, хотя мог, но исключительно из штаба, что меня совсем не устраивало. Я бы мог доверить поле боя низшим чинам и сам отсиживаться за несколько вёрст от места действий. Однако это не позволило бы мне осуществлять свои планы в полной мере правильно. К тому же, в ситуации если бы эти самые низшие чины учинили бы что-то неправильное, вина бы легла на меня. А еще раз подставлять свою репутацию под удар – дело отнюдь не благое.
Падение еще одной стены замка на себя я бы не выдержал. Командовать издалека мне не угождало. Так что оставалось доверить поле боя генералу Грейгу и отсиживаться дома.
Вскоре я сильно пожалел, что перебрался ближе к семье. Виделся с ними я довольно часто, чем считал необходимым. Несмотря на то, что положил всю жизнь на прославление и укрепление репутации моей семьи, не сказал бы, что мог вытерпеть нахождение с ними в одном доме. Так что целыми днями я “прятался” по кабинетам. Спасибо материальному положению, оных в особняке было несколько и моя дорогая женушка Анна не находила времени искать меня. Сын в то время перебывал в Ярове-на-Велмире, а отец уже был слишком стар, что бы беспокоиться обо мне. Последний, конечно, как старший мужчина в роду все еще являлся его главой. И портрет его, конечно, все еще был самым большим и висел в самом центре холла особняка. Не смотря на это ни для кого было не секрет, что уже долгие годы главой семьи де-факто являюсь я.
И только моя дочь София не ленилась искать меня по всему особняку. Совсем уж молодой девице больно хотелось что бы отец уделил ей внимание. Так что она ежедневно находила меня и пыталась отвлечь.
Я прекрасно помнил, тот факт, что, если считать до троюродных родственников, моя семья насчитывала более сотни человек. И так же кристально понимал, что если каждый из них бы интересовался моей жизнью лично, то я бы прыгнул с моста еще в двадцать лет. Но внимание от моей Софии радовало меня не сильно. В те времена члены моей семьи интересовали меня в разы меньше, чем работа. И даже одна лишь дочь, как мне казалось, занимала у меня слишком много времени и мешала работать.
Работал я, кстати, не покладая рук. Бумажной волокитой на идущей войне не поможешь, но долг звал, так что я взялся за задачи посложнее ведения боя. С разрешения императора разрабатывал военную реформу, занялся изучением и сбором разведданных, собирался даже отправиться по академиям делиться опытом с курсантами и их преподавателями.
Однажды, сидел я в своем любимом кабинете. Любым он стал потому что кресло там было обтянуто качественной кожей, а подлокотники покрыты мехом. Сидеть там было одно удовольствие, а работать — наслаждение. Изредка, отрываясь от работы я гляделся в чернильницу. Тогда же заполнялся мыслями, что пора бы уже подкорректировать неприлично отросшие усы и урезать мою черную шевелюру. Грустил, смотря в зеленые, потускневшие глаза и увеличенные через монокль мешки под ними. Покоя не давала проступающая седина и немногочисленные морщины, выступившие на висках. Тогда же переводил взгляд на трость и на слегка побаливающую ногу, задумываясь о том, что живу уже почти пол века. Вспоминая эту цифру, невольно радовался в предвкушении того, что скоро впервые в жизни увижу Восход.
Несколько теплых канделябров освещало стопки документов на столе. Рядом с ними лежала моя любимая фуражка, а в шкафах, под светом растущих на стенках Тайретов пылились книги по самоорганизации, научные работы по военному дело, которые я, неудавшийся критик, пытался оценивать. Туда же были закинуты мои немногочисленные потуги в написании стихотворений. Рядом со шкафом на стену опирались несколько так и не законченных мною картин, а рядом с ними, на небольшом стульчике, уже остыл не тронутый мною скромный завтрак, который мне принес дворецкий после того, как я не явился на семейное застолье.
Часы пробили двенадцать. Я все разбирал гору пришедших и неотправленных мною писем. Внимание привлекло лишь одно из них. Отмечено оно было печатью самого императора, с тем самым треглавым львом, что на моей фуражке. Трясущимися от предвкушения руками я открыл его и принялся читать.