Порой, был возмущен какой-нибудь отец тем, что мои подчиненные приставали к его дочери, приходил ко мне, жаловался, ожидал им наказания. В тот же момент бросал я все свои дела, строил всех солдат и просил отца указать на провинившихся. Затем, глянув в глаза этим двум-трём молодым бойцам, я валил гражданского на землю и давал приказ раздеть его, отвести на площадь и провести казнь по причине дискредитации войска императорского и за призывы к введению наказания против лиц топосской державы. Следующим же утром, опороченные тела жены и дочери его находили в городской канаве.
Шли дни, пролетали недели. Угрозы горожан пожаловаться вышестоящим для моих солдат стали не более, чем причиной для смеха. При этом всем военная дисциплина оставалась на высшем уровне. Солдаты, хоть и позволяли себе веселья, пьянки и блуд никогда не уклонялись от приказов, в полном составе присутствовали на всех построениях и похмелье им помехой не было. Я всегда ставил их в приоритет перед местным населением, наказывал исключительно за заранее оговоренные вещи, а они взамен уважали меня и преданно служили мне и во имя императора.
С течением времени распространялись и слухи. За нами закрепилось прозвище “синих драгунов”, за отличительную форму ультрамаринового цвета. Признаюсь, на том турнире, когда только родилась идея командования драгунами, я видел в этой форме хоть и не рыцарей, но великих воинов, элиту страны, отважно несущихся в бой за его величество. На деле оказалось, что лишь собрав худших из отбросов общества, бандитов и заключенных, научив их рубить и кромсать и поставив при этом условие быть верными власти, можно собрать войско, способное на всё.
На третьем месяце похода я прибыл в городок Пор де Люмьер, где стояло шато Монклер. По этой земле генерал Грейг прошел еще за пять недель до этого, а император Александр уже успел издать указ о возведении города Арриан на территории Пор де Люмьера. Новый град должен был стать крупным военным и торговым портом на завоеванных землях империи.
В тот день было довольно холодно, особенно для этих земель. Даже я, коренной Михайльградец, укутанный в теплый мундир с меховым воротником, слегка замёрз. За мной шло несколько десятков драгунов. Пройдя через городские ворота, глядя в право, я слегка остановил строй. На небольшом холме я увидел то, что предвкушал всю дорогу в город. От третьих лиц, мне было ведомо, что, цитирую, “Благодарные его величеству аррианцы, заручившись помощью наших архитекторов, решили возвести памятник императору Александру II Арходову и трём его сподвижникам – Златовцеву, Грейгу и Воронову”. По краям памятника в три разные стороны смотрели наши статуи, а за их спинами виднелся широкий столб, на котором, видимо и должна располагаться фигура императора. Из-за сгустившегося тумана я не видел ни верхушки композиции, ни даже своей головы на памятнике.
Поведя за собой солдат, я поднялся на холм, дабы разглядеть свою же статую. Пока обходил памятник на самом краю холма я заметил девушку. Она сидела на небольшом стульчике, закинув ногу на ногу, и рисовала на обширном холсте. Одета она была в легкое платье, скорее даже в ночнушку, и дрожала от холода. Черные волосы были не собраны, спадали на плечи и за спину.
Я подошел ближе и положил руку ей на плечо. Напряженная дева дрогнула и вскочила со стула. С ужасом она взглянула на меня, на мою ухмылку, на военную форму, а после, узнав лицо с памятника, совершила реверанс. Испуг из её действий никуда не делся, пусть она и хотела его скрыть, зная мое положение.
— Госпожа, будьте аккуратнее, — я заговорил к ней на чистом краудском, — своими резкими движениями вы чуть не нарисовали мне огромный нос.
— Прошу прощения, — волнительно отвечала она, — не ожидала здесь кого-то увидеть, тем более вас.
— А что же это получается, — я посмотрел ей в глаза, — благодарные аррианцы уже и не ходят посмотреть на его величество вблизи?
Молчание.
— Что ж, не кажется ли вам, сударыня, что слишком холодно здесь? — я подошел еще ближе и положил руку на дальнее от меня плече девушки, как бы приобняв её теплым мундиром, — пойдёмте, императорская армия согреет вас.
Вернувшись к войску, я подошел ближе к своему белоснежному скакуну. Старый конь смотрел на меня гордыми глазами, полными уверенности. Блеск его белорождённой масти уже был не таким ярким, уздечка с изображением треглавого льва плотно прилегала к коже животного, почти впивалась в него. Наверняка её ношение угнетало лошадь, а попытки снять причинили бы еще больше страданий.