Майор протянул мне глубокую деревянную тарелку с чуть ли не дымящимися лошадиными ребрами. Приготовлены они были по нашему семейному рецепту, а обряд употребления моего генеральского коня, когда тот станет слишком старым и начнет порочить облик армии своей убогостью – тоже в каком-то смысле стал традицией.
Прикоснувшись к “раскаленному” мясу, я с душой измочил его в подливе и протянул Ветрогину. Затем, повторил все то же самое ко всем солдатам, сидевшим в кругу костра и офицерской собаке, рывшейся неподалеку, пока в тарелке не осталось одно ребро.
Весь взвод принялся к трапезе. Весь, кроме Ветрогина. Майор сел рядом со мной и уставился в кусок мяса каким-то задумчивым взглядом.
— Майор, что-то не так?
— Никак нет. — немного заторможено ответил он, — просто… Немного не пойму почему вы отдали приказ убить коня, а после скормили его нам.
— Он отслужил свое, майор. И сделал это браво, красиво и достойно, не опорочив свою масть. А теперь стал ненужен, а этот прием пищи – его последний бой на благо армии, империи, его величества.
— Но… Ваше высокопревосходительство, неужели он не заслужил дожить свои года в спокойствии, раз уже проявил свою полезность? — юноша выглядел особенно бледным, почти хрупким, с чертами лица, тонкими, как вырезанными из слоновой кости. Его глаза, отражающие игру огня, светились напряжённым, почти вопрошающим взглядом – он боролся с внутренними сомнениями.
— В загробной жизни ему будет предоставлен положенный отдых, если ты веришь в неё конечно. Все так же, как и с нами. Мы ни чиновники, ни фермеры, ни ремесленники. Мы ставим свои жизни под угрозу, переживаем сложнейшие моменты человеческой жизни, каждый день выпрыгиваем из гроба и прыгаем обратно, лишь что бы однажды источить свой ресурс и сложить голову за страну. Ведь и речи не идёт о старости, когда ты воин.
Я посмотрел в глаза Ветрогину. Они все так же были полны смуты, мой жизненный опыт не ложился на его мировоззрение. Я слегка прокашлялся и продолжил:
— Понимаешь, майор, только здесь, только в нашем деле я, аристократ в десятом колене могу быть равен с самим императором. Ты, простой фермерский ребёнок, становишься равным мне, а эти отбросы, — я кинул взгляд на гогочущих напротив солдат, — достают до твоего уровня. Хотя бы до тех пор, пока не щадят себя ради великой цели. Только подумай, в твоем возрасте мне до майора было ползти как до Щека раком, а мой сын, твой однолетка наверное, сейчас гниет где-то на Орлизае, пока нам тут удается прыгать выше головы.
Моя речь тронула майора, но сказать он ничего не мог – погрузился в глубокие раздумия. Вдруг, где-то вдалеке, у металлического ограждения при шато послышался суровый солдатский мат. Чан с солдатским ужином перевернулся прямо на металлические прутья, разлив все содержимое и погнув забор.
— Да уж, — с улыбкой выдохнул я, откусывая кусок мяса, — нужно будет попросить прощения у новоназначенного руководителя Арриана.
Какого же было моё удивление, что буквально на следующее утро, после того, как я выдал эту фразу, император назначил ответственным за Арриан именно меня. К тому времени войско его величества уже стояло на пороге Вальмонтаня – последнего оплота Крауда, где и сидел их царь. Содержать огромную армию во время осады города было бы тяжело, практически невозможно. Лишь малая её часть, под непосредственным командованием Петра Грейга сосредоточилась неподалеку от ворот вражеской столицы. Освободившееся же части были отправлены в периферийные регионы почти покоренной страны. Вступая в города, войска начали оседать там, а их полководцы – принимать на себя управление городом. Это позволило и укрепить имперскую власть в этих городах, и, пускай временно, обеспечить тысячи солдат провизией, не выделив на это ни гроша.
И, как бы не было прискорбно то признавать, мои драгуны не стали исключением. Позволив вкусить прелести воеводства, судьба вновь вернула меня к бумажной работе. В этот раз, увы, положение мое было печальнее, чем в прошлый, а причина проста – вместе со званием ответственного за город на мои плечи свалилась куча дел. Несомненно важных, очень нужных государству, но от осознания этого умом, душе легче не становилось.
На рассвете я уже сидел за столом, заваленный донесениями и письмами, каждое из которых требовало немедленного разрешения и моего непосредственного вмешательства. Отчеты военных сменялись скаредными просьбами от архитекторов, инженеров и купцов, нахлынувших в город с восточных земель. А они, в свою очередь, уступали место жалобам горожан – то двор чей-то порушен, то товары, ждущие в порту, застряли на осмотре или, того лучше, были изъяты. Именно просьбы горожан, в большей степени, конечно, коренных, с каждым новым днем не просто росли в количестве, нет-нет, стопки с их грязненькими, безграмотными письмами становилось на порядок тяжелее. Ветрогин, как моя правая рука, конечно был крепким парнем, но то и дело накатывались слезы, глядя как он несёт на третий этаж шато очередную стопку бумаг.