— А пошли ко мне. Покажу тебе, как варить настоящую уху.
Семён был в восторге от приглашения и по дороге ещё раз забежал в магазин где, хоть Матвей и хотел поучаствовать, вторую бутылку купил сам.
Потрошили рыбу вместе, чистить Матвей доверил Семёну, а сам тем временем подготовил всё остальное. Уху сварил двойную — отбросив из первого бульона плотвичек и мелких окушков — и получилось на славу, а тут ещё и соседка Элеонора занесла несколько кусков жареной щуки и посидела с ними, правда, совсем не долго. Выпила не поморщившись рюмку за упокой, похлебала ухи, вспомнила, как жили они с соседкой, матерью Матвея, последние годы душа в душу, как любила та жареную рыбу — да редко перепадало. Семён, похоже, впервые ел такую уху, не мог нахвалиться и даже записал какие-то, показавшиеся ему важными, тонкости рецепта в маленький блокнот, который таскал во внутреннем кармане того же вечного чёрного пиджака. Весь вечер говорили ни о чём. Вспоминали школу, учителей, искали общих знакомых, делились жалобами на начальство: выяснилось, что Семён всю жизнь проработал на одном месте — на единственном и последнем в городе предприятии, экономистом в цехе. И только ближе к ночи, когда уже вторая бутылка была наполовину пуста, Матвей задал вопрос, который, собственно, мог задать и в первые минуты знакомства и почему-то не задал:
— А как ты на этом-то месте оказался? Почему там рыбачить решил?
Семён удивился вопросу:
— Так кладбище же рядом. А я там каждый день бываю. Это я сейчас в отпуске, а так — после работы обычно захожу.
— А кто у тебя там?
— Так… все. И мама, и жена. А больше у меня никого и нет. Мама на еврейском, а жена вот… совсем недавно… на соседнем, православном… Я попросил место ей выбрать рядом с оградой, и мне теперь удобно, понимаешь, — я в ограде дырку проделал, и мне теперь совсем близко — не надо обходить через ворота. Они почти рядом.
Матвей не нашёлся что сказать, а только потянулся и разлил по стаканам остатки. Они выпили не чокаясь, и Матвей, просто чтобы разорвать затянувшееся молчание, спросил:
— Ну, так как моя уха — лучше, чем просто пожарить?
— Очень вкусная уха, — искренне ответил Семён. — Но, понимаешь: они так обе любили жареную рыбу… А всё не получалось. Я всё как-то не мог им её принести. Свежей рыбы же в магазине не купить, а у рыбаков на рынке — так дорого. И так моей зарплаты еле на жизнь хватало, особенно в последние годы, когда жена болела. А рыбачить — так я об этом даже никогда и не думал. Вот только сейчас пришло в голову.
— Знаешь, — засмеялся Матвей. — Такую фразу, уж не помню, кто сказал, что дай человеку рыбу и накормишь его на один день…
— Да-да, — подхватил Семён. — А дай ему удочку и научи ловить рыбу — и накормишь его на всю жизнь. Помню-помню. Эх, Матвей — почему я не встретил тебя раньше? Когда было, кого кормить.
В день отъезда Матвей успел заглянуть на кладбище. Не собирался заходить, но сложилось так, что все предотъездные дела закончил раньше, чем рассчитывал, чемодан был собран, а поезд был вечерний. Пошёл налегке — удочки он ещё вчера подарил Семёну и даже выпить с собой не взял: побаивался перед дорогой. По центральной кладбищенской аллее, весь в ярких пятнах пробивающегося сквозь плотные кроны солнца, он вышел к могиле матери. На ещё влажной от ночного дождя земле, в изножье вытянутого холмика, лежали два жареных окуня. Матвей сначала рванулся убрать их, но остановился и вместо этого по едва расчищенной дорожке быстро пошёл к еврейскому кладбищу к тому лазу, что показал ему потом Семён. Подошёл и замер, укрывшись в тени разросшейся акации. На свежей могиле, находящейся почти у самой границы кладбища, с временной чёрной табличкой в изголовье (такой же, как и у его матери) тоже лежали две рыбки. А чуть поодаль, за проделанным в двойной ограде узким проходом, у другой могилы, уже покрытой небольшой бетонной плитой и дешёвым надгробием из местного песчаника, сидел Семён. Перед ним прямо на плите была разложена газета. На ней стояла наполовину выпитая чекушка, и лежали несколько жареных рыбёшек. А сам он, не замечая ничего вокруг, что-то говорил, жестикулировал… объяснял… оправдывался…