Жена сначала посмеивалась, потом крутила пальцем у виска, советовала сходить к врачу, потом, окончательно удостоверившись, что это не связано с другой женщиной (для этого она дважды проследила за ним, дойдя до читального зала) плюнула и перестала обращать внимание на мужнины странности. Но время шло, и тетрадок становилось всё больше. Уже не сотни, а тысячи и тысячи карточек заполняли обувные коробки, превращённые в картотеку, выползали причудливым узором на стены, где он по-прежнему пытался, выстроив их, в каком-то логическом, как ему казалось, порядке, добраться до сути, раскодировать сообщение. В какой-то момент ему почудилось, что он близок к разгадке, что изощрённо, по кабалистически упрятанный смысл послания вот-вот откроется. И он испугался. Сорвал со стены все карточки, стёр соединявшие их стрелки, соскрёб знаки Булевой логики, даты и пояснения. Разложил всё обратно по ящикам картотеки и затаился.
Выросла и уехала, поступив в столичный институт, дочь. Как-то раз, ещё до того как жена всё-таки ушла, не выдержав конкуренции с разрастающейся картотекой и заполнившими квартиру словарями, она уговорила его сходить в церковь, в надежде, что молитва или что-то столь же чудотворное, подсказанное местным попом, сможет исцелить его от напасти. Преодолевая неловкость, он выбрал момент и зашёл в храм будним днём, когда в полутёмном, сладковато пахнущем помещении, кроме него оказались только две тихие старушки, жгущие свечки за упокой чей-то души. Он побродил по залу, вспомнил названия всех архитектурных элементов, всех священных предметов и даже частей облачения священника, потом ему стало скучно, и он совершенно забыл для чего сюда зашёл.
В картотеке накопилось уже больше десяти тысяч слов. На это ушло тридцать лет: по одному слову в день, каждый день, изо дня в день. Ему пришлось систематизировать слова и по времени их появления, и по отрасли, к которой эти понятия относились, а, учитывая многозначность некоторых из них, это увеличило картотеку в несколько раз. Зато в его голове был полный порядок: новые слова, получив своё объяснение, ложились в нужную ячейку памяти и могли быть легко найдены и извлечены, если бы в них случилась нужда. Да только нужда всё никак не возникала. А вот картотека разрослась и заняла уже почти целиком единственную, оставшуюся у него после развода, комнату. Остальную площадь занимали кровать и словари — их не хватало. Многих слов, особенно из квантовой физики и других новых областей науки, в прежних словарях не было, и ему приходилось докупать всё новые и новые тома. Спас интернет, добравшийся, наконец, и до их захолустья.
И вот однажды, когда очередная зима вместо усталой и застарелой ненависти к холоду стала вызывать жалость своей старческой немощью, ему приснилось слово, которое он уже знал. На всякий случай он полез в словарь, чтобы проверить, может, у того есть какое-то иное, неведомое ему значение, но ничего нового не нашёл — слово было ему известно. Весь день он ходил растерянный, с подташнивающим предчувствием беды. Впервые за тридцать лет ему нечего было вписывать в очередную пронумерованную тетрадь, не нужно было нетерпеливым нумизматом, наткнувшимся в развалах барахолки на неизвестную монету, торопливо рыться в каталогах; первооткрывателем жадно листать словари, систематизировать, заводить карточку и любовно укладывать обретённое сокровище в соответствующую ячейку. Ему нечем было заняться. От неожиданности и незнания, чем заполнить образовавшуюся пустоту он побрился — под густой и жёсткой седой бородой оказались бледные дряблые щёки, с глубокими складками у крыльев носа — и впервые за долгое время пошёл не в магазин, не на почту за новым словарём или пенсией, а просто на прогулку. Ранняя тёплая весна дотапливала на чёрных плитах обочин остатки грязного мартовского снега. Лёгкий ветер прошёлся с метлой по ярко-голубому небу, смёл белёсые облачка в одну сторону, и теперь они робкой опушкой теснились на западе, у самого края горизонта, не осмеливаясь подплыть поближе к весеннему, нежаркому ещё солнцу. Мир был лёгок, радостен и прост. Для его описания достаточно было и тысячи слов. Что же было делать ему с теми десятками тысяч аккуратно разложенных в картотеке его мозга?