Этой же ночью ему приснилось Слово. Он радостно улыбнулся ему во сне и облегчённо вздохнул — больше не было нужды просыпаться — слова закончились, и новых слов больше не будет.
Два долгих гудка в тумане
От его дома до океана было минут двадцать неспешной ходьбы, и часто на исходе ночи он слышал, как перекликаются в тумане корабли, ожидающие на рейде разрешения войти в гавань. К этому предутреннему часу смолкал даже тот никогда непрекращающийся гул большого города, который быстро перестаёшь замечать, и на чьё отсутствие обращаешь внимание лишь оказавшись ночью за городом: в деревне, в лесу, когда наваливается на тебя густая давящая тишина, и тогда только и осознаёшь, в каком неумолчном гаме, в каком жутком звуковом хаосе находился.
Два долгих, низких гудка приходили со стороны океана и, многократно отразившись в пути от стен домов и пометавшись в узких проходах между ними, тяжко переваливаясь, вползали через подоконник в его комнату. Потом они повторялись, потом пауза, и снова, и снова. Он просыпался улыбаясь. Этот звук не будил, не выдёргивал его бесцеремонно из пространства сна в иную реальность, а плавно, без рывков переносил туда, где ему и хотелось сейчас оказаться — в свою, такую уютную и надёжную постель. Каждый раз, когда это случалось, в предутреннем полусне ему грезилось одно и то же: рубка корабля и он за штурвалом. Клочковатый серый туман плывёт, обтекая его судно и оседая мелкой моросью на стекле рубки. Вглядываясь в заоконную муть, время от времени бросая косой взгляд на хронометр и положив одну руку на спицу штурвала, другой он нажимает кнопку, и басовитый грозный рёв разносится над водой. Обычно, наполовину проснувшись и услышав этот сигнал, он засыпал снова — да и не просыпался он, а только выглядывал осторожно из сна проверить всё ли на месте, всё ли под контролем и, узнав знакомые гудки возвращался назад, умиротворённый и довольный тем, что явь оказалась лишь безопасным продолжением сна.
Но в эту ночь заснуть снова, вернуться в корабельную рубку у него не получилось. Поворочавшись минут пятнадцать он встал, бесцельно побродил по квартире, выпил воды прямо из чайника. В детстве кто-то напугал его, что в носик чайника может забраться паук, и с тех пор уже четыре десятка лет перед тем как пить, он сначала сливал немного воды в раковину. Завернувшись в халат, посидел на кухне, закурил, понял, что возвращаться в кровать бесполезно, и тут вновь приплыл долгий гудок, и через несколько секунд повтор. На этот раз, видимо, потому что слышал он его не в полусне, а уже окончательно проснувшись, звук показался ему не грозно предупреждающим, а, скорее, тревожным, зовущим.
Май уже подходил к концу, дни стояли жаркие и солнечные, но на исходе ночи было ещё прохладно, и он накинул лёгкую куртку поверх спортивного костюма. За всю дорогу он встретил всего двух пешеходов: один явно только возвращался домой с ночного гуляния, напевая и приплясывая на ходу; второй — крошечный, едва живой старичок — выгуливал огромного и такого же дряхлого мастифа. К горе выставленного у проезжей части мусора возле большого продуктового магазина подбирался мусоросборочный трак. Одинокий таксист выжидающе проехал поближе к тротуару в тщетной надежде подхватить раннего пассажира. Всё было закрыто, почти все окна темны, город ещё спал, и лишь трудяги светофоры, не останавливаясь ни на минуту, подкрашивали полутёмную улицу в три, только и известных им цвета. На набережной было пустынно и тихо. Ближний конец её ярко освещался тройкой сдвоенных желтоватых фонарей, а вот дальний, уходящий к мосту — оставался непроницаемо тёмен. Сам мост искрился вдали сотнями огней и казался огромной ёлочной гирляндой, перекинутой через неподвижную чёрную реку, в этом месте вливающуюся в океан.