Он хорошо знал эту набережную. Сколько раз за эти годы он гулял тут? Сотни, тысячи? Он помнил каждую выбоину и мог хоть сейчас пройти в полной темноте до самого моста, а это почти две мили, ни разу не споткнувшись. В набережной была уверенность, постоянство, она мало менялась в отличие от ветреного, что-то коварно нашёптывающего и подтачивающего её бетонный бок океана. А вот с ним (с океаном) творилось что-то не то — не хватало того, что он ожидал увидеть, ради чего не вернулся в постель, а пришёл сюда по печальным ночным улицам — не было ни тумана, ни кораблей. Воздух был прозрачен, чист и неподвижен. Лишь мерцала кормовыми огнями давно застывшая на якоре землечерпалка, да катер береговой охраны не торопясь курсировал вдоль фарватера. Вдоль этой невидимой глазу линии он ожидал увидеть огромный контейнеровоз, заставленный по самую рубку тысячами стальных коробок; похожий на гигантский ящик сухогруз с откидным задним бортом и облепленный огнями круизный лайнер… но рейд был пуст.
Он закурил — вторая сигарета натощак. Кто придумал это непонятное правило? Почему нельзя курить до еды? Вспомнил — ему это говорил отец. Что-то про то, что нельзя на пустой желудок, что это вредно… впрочем, отцу это не помогло.
У набережной не было парапета. Вместо него на многие мили тянулась невысокая литая металлическая ограда, и до воды было совсем близко — метра два. Он облокотился на влажный от росы холодный металл, всматриваясь вдаль и пытаясь понять, что же произошло? Куда подевались корабли, в рубках которых он ещё совсем недавно, до пробуждения стоял у штурвала? Кто подавал «туманные сигналы»? Он же слышал их и наяву. Пахло водорослями. Нахохлившиеся чайки дремали на поручнях ограждения и на спинках редких скамеек. Начинался отлив, и огромные валуны, подпиравшие набережную, медленно поднимались из воды, оголяя свои зелёные, мохнатые бока. Он вглядывался вдаль, пытаясь обнаружить хоть какое-то движение в пустынном океане, но вместо этого боковым зрением вдруг уловил шевеление внизу, прямо под ним. Он перевёл взгляд и замер.
На одном из громадных камней, торчавшем из воды вплотную к набережной, прямо под тем местом, где он курил, сидел спиной к нему мальчишка лет десяти-двенадцати. Совершенно голый. Сидел спокойно, опершись на одной рукой на заросший склизкими водорослями камень, и болтал в воде ногами. Света от ближайшего фонаря было достаточно, чтобы можно было рассмотреть и мелкие тёмные локоны, и нежные клапаны позвонков на худенькой детской спине.
— Эй! Эй, парень! Ты что там делаешь? Зачем ты туда забрался?
Мальчишка не отвечал, словно не слышал его вопросов и, не меняя позы, продолжал так же увлечённо плескаться, погрузив по щиколотки ноги в чёрную воду.
— Ты вот что… Ты сиди спокойно, не шевелись. Сейчас я тебя вытащу. Только не двигайся!
Он сорвал куртку, собрался снимать кроссовки, но подумал, что на скользких камнях лучше будет в них, и начал неуклюже перелезать через ограду. В этот момент мальчишка повернул кудрявую голову, посмотрел на его неловкую позу с занесённой вверх ногой, на раскрасневшееся от волнения и напряжения лицо, и засмеялся — звонко и весело. Задорный, искрящийся детский смех разлетелся и рассыпался по бетонной набережной, отражаясь, дробясь и распугивая сонных чаек. Затем мальчишка повернулся к океану, и в руках у него оказалась большая витая перламутровая раковина. Набрав побольше воздуха, так что выступили рёбра, приложил её к губам, и низкий, протяжный гул поплыл над притихшей, предрассветной водой. Выждал две секунды, и второй сигнал ушёл вдогонку ещё не растаявшему в дрожащем воздухе первому зову.
— Так это ты гудишь? Зачем? Кто ты? Кому ты подаёшь сигналы?
Мальчишка снова посмотрел на него и вновь залился тем же чистым, радостным смехом.
— Ты всё знаешь. Ты пришёл. Теперь она твоя.
И внезапно, быстрым движением подобрав под себя босые незагорелые ноги, оттолкнулся от скользкого камня, выпрямившись в полёте, описал короткую дугу и, блеснув в жёлтом свете фонаря всем своим гладким мальчишеским телом, без всплеска ушёл в воду.
Тоненький серпик молодой луны бледнел и размывался в светлеющем небе. Разрывая истончившуюся к утру тишину, прогрохотала первая электричка. Где-то вдали, в стороне противоположной закату, за высокими домами, скрывающими горизонт, набухал рассвет. А внизу под набережной, на мокром камне, все больше и больше оголяемом отливом, на подстилке из водорослей ждала его большая витая перламутровая раковина.