Костров посмотрел нетрезво и зло.
— Это кто тебе такое напел? Воевал… Служил… Да, он, сука, всю жизнь вохровцем был, вертухаем. Зэков охранял. И войну там же пересидел и только после смерти Усатого, то ли сам уволился, то ли выперли его. После этого на завод и пришёл… Орденоносец…
Надоевший февраль, даже в последний свой, лишний, високосный день, ещё никак не обещал завтрашней весны. Было мерзко и сыро, резкий, порывистый ветер с Невы швырял в лицо ошмётки мокрого снега. Все уже разъехались, и лишь Мишка, пропустив свой автобус, стоял, прислонившись к промёрзшему гранитному парапету напротив освещённой качающимся фонарём заводской проходной, курил, зажигая сигареты одну от другой, в голове было пусто, и лишь крутилась и крутилась, как на склеенной в кольцо магнитофонной плёнке, строчка из песни, которую он и слушал в комнате у старика, когда вошла Маша.
«И сынок мой по тому, по снежочку провожает вертухаеву дочку».
Трёхголосая фуга
— Не кощунствуй, Бах, — говорит Бог.
— А ты дослушай, Бог, — говорит Бах.
— Ты дослушай!
А. Галич
Поезда метро в этой части города идут не под землёй и не по ней. Да и есть ли там земля? — асфальт, бетон, стальные решётки и чугунные люки, из-под которых, как из адского подземелья, вырывается горячий и остро пахнущий пар поджидающих новых грешников котлов. Даже редкие чахлые деревья растут здесь, кажется, пробившись сквозь камень прямо оттуда — из тех дьявольских глубин, и каждое из них для того и сковано у основания ажурной металлической решёткой, чтобы не выскочило, не вырвалось наружу во весь свой немыслимый рост и не пошло чудить, круша всё так тщательно выстроенное, выстраданное и изуродованное людьми. По рельсам, поднятым ввысь на мощных двутавровых опорах, усеянных ржавыми заклёпками, поезда с шипением и воем несутся над улицей, в двух стальных лестничных пролётах над ползущими внизу машинами, над пешеходами, которые научились не вздрагивать и не втягивать с ужасом головы в плечи, а привычно прерывать разговор и молча дожидаться, пока грохочущее и лязгающее чудовище не отъедет подальше, чтобы возобновить его с той же фразы. Над их головами переплетения рельс, проводов, загаженных балок, между которыми шныряют закопчённые голуби — и нет иного неба над ними.
1
Они выходят из метро — усталые, с серыми, затёртыми за день лицами. Прикрывая зажигалку ладошкой от сырого ветра, закуривают и неторопливо бредут домой. Он выбирает миловидную брюнетку лет тридцати в длинном бесформенном дутом пальто и джинсах, заправленных в короткие чёрные полусапожки, пристраивается сзади шагах в десяти и идёт с той же скоростью — не обгоняя, но и стараясь, чтобы между ними никого не было. До него доносит дым её сигареты — он морщится и затаивает дыхание, но продолжает, держа дистанцию, идти следом. Он и сам курильщик, и заядлый, но на улице, когда выходит проветриться вечером после целого дня, проведённого с сигаретой у компьютера, дым раздражает. Обычно, курящих путников он или обходит, или просто сворачивает в другую сторону — ему же всё равно куда идти — он просто гуляет. Но сейчас он терпит — ему нужны именно они, курящие на ходу.
Что? Не было возможности покурить днём? Вряд ли. Она похожа на офисного работника — не секретарша, нет — скорее, что-то бухгалтерское, бумажное, а может, она продавщица в большом магазине — в любом случае, перекуры на работе у неё есть. Скорее всего, накуривается впрок, про запас. У неё дома муж, не одобряющий курение (её курение), дочь — школьница и масса вечерних домашних забот: приготовить, накормить, сделать уроки, выслушать, проникнутся их проблемами, посочувствовать, уложить. Ей, может, и удастся перед сном выскочить на улицу — на лестничной площадке-то уже не покуришь — и, словно выполняя надоевший, но обязательный ритуал, жадно сделать несколько затяжек, мечтая поскорее вернуться и перебить мятным вкусом зубной пасты накопившуюся за день горечь. А, может, и не удастся, и останется только свалиться спать — едва сил помыться хватит.
Она не торопится, не перебегает улицу на красный свет, даже если не видать машин. Пока она стоит у светофора, он догоняет, пристраивается рядом и, скосив глаза, норовит аккуратно сбоку заглянуть в лицо, полуприкрытое опушкой капюшона. Прямой нос, длинные ресницы, маленькая родинка над верхней губой. Она, чуть повернув голову, бросает безразличный взгляд на стоящего рядом, но, опередив это движение, он уже внимательно следит за тем, как красный человечек на табло сменяется грязно белым, и она не заинтересовавшись снова затягивается и шагает вперёд.