Мама будущей невесты, открывшая Вольфу дверь, оказалась так же миловидна и так же мало похожа на еврейку, как и её дочь. Женя, а именно так звали потенциальную тёщу, явно готовилась к приходу гостя. На столе была постелена накрахмаленная, с ещё топорщившимися складками скатерть, на ней светился надраенный самовар, стояли уже нарезанный на куски магазинный торт с маргариновыми розочками, четыре стакана в разных хромированных подстаканниках и блюдца. Рафик с Оксаной уже пристраивались к столу и подтягивали к себе торт, но Вольф не был настроен на чаепитие. Он вежливо, но твёрдо выставил молодых из-за стола и отправил погулять, сказав вернуться через час, а лучше через полтора. Разобиженная молодёжь не осмелилась возмущаться, понимая, что сейчас их судьба зависит от этого бесцеремонного родственника, и вышла, но далеко не ушла, а притаившись, то под дверью, то под тонкой деревянной стеной барака, пыталась подслушать происходящее внутри. Но как ни притискивали они нежные уши к шершавым доскам, немного им удалось разобрать: лишь отдельные фразы и восклицания, произносившиеся на повышенных тонах.
— Мадам, Приходько. Вы хотите счастья для своей дочери?.. Не сомневался. Тогда слушайте… Да… Нет… Ах!.. Вы понимаете, что… Да что вы… И это ещё не всё… О, Боже!.. А как же… Есть возможность… Кто — я?.. Как это?.. Нет, ни за что!.. А тогда… Ой!.. А как?.. А кто мне… Не волнуйтесь! Это моя забота!.. А если… Я гарантирую!.. А что скажут… Ой, мама!.. Хорошо… Да… Но вы понимаете, что если… Ну, вот и договорились.
Когда гул разговора затих, покрутившись во дворе ещё минут десять для приличия, молодые ринулись в комнату. За столом раскрасневшись, отдуваясь и утирая платком намечающуюся лысину, пил чай Вольф. Успокоившаяся, но ещё с покрасневшими глазами Женя, сковыривала ложечкой кремовую розочку с торта. Не дав племяннику присоединиться к почти уже семейному чаепитию, Вольф откланялся и утащил его с собой, предоставив маме с дочкой наедине обсудить предстоящие события. По дороге он изложил Рафику то немногое, что тому полагалось знать, и ещё раз взял с него клятву держать язык за зубами.
2
Услышав чего хочет от него молодая черноволосая украинка, раввин пришёл в ужас.
— Ты что? Ты хочешь выйти замуж за еврея и для этого пройти гиюр? — ребе закрыл лицо руками. — Мейделе, я ничем не могу тебе помочь, кроме как попытаться тебя отговорить. Ты даже не представляешь, как это сложно и на какую жизнь ты себя обрекаешь — и кроме того, у меня нет ни прав делать это, ни возможностей. Расписаться вы можете и так, для этого не нужен гиюр. Просто пойдите в ЗАГС. А если твой жених хочет всё сделать по обряду — отговори его. Если же мои слова на тебя не подействуют, то тебе надо ехать в большой город и там пытаться проделать то, что ты задумала. В тебе нет еврейской крови, и тебе будет неимоверно трудно всё это пройти.
— Есть, — тихо прошептала девушка.
— Что есть, — не понял раввин.
— Есть кровь, — ещё тише прошептала та. — У меня бабушка была еврейкой.
— Что? Как это? Откуда ты это взяла?
— Я нашла бабушкино «Свидетельство о рождении». Мама прятала его от меня, — и, порывшись в своей дерматиновой сумочке, Оксана протянула раввину потёртую, светло-зелёную сложенную вдвое книжицу из плотной бумаги.