Весьма интенсивными были взаимодействия в области украшений, парадного убора (мужского, отчасти и женского), костюма. Наряду с распространением на Руси (видимо, в варяжских, может быть и в смешанных семьях) скандинавского женского наряда с парами фибул в Скандинавии распространяются дружинные наборные пояса, сумки-ташки, восточного покроя шаровары, запашная одежда типа кафтана с бронзовыми пуговицами и тесьмой по краю, меховые «русские шапки», женские плиссированные льняные и шелковые рубахи, бусы и другие виды украшений229. В русских погребениях и кладах достаточно широко представлены скандинавские фибулы, браслеты, гривны, подвески (в том числе поздние формы «молоточков Тора», весьма близкие находкам из Хиддензе в западнославянской Прибалтике230). Обмен на материально-ценностном уровне, судя по материалам Ладоги, устанавливается уже в середине VIII в. и достигает максимума к середине X в.
II. Семантически-знаковый уровень. Выявление его связано с внимательным анализом артефактов, обнаружившим ранние проявления обмена или по крайней мере взаимного знакомства со знаковыми системами и последующего их, иногда совместного (в орнаментике), развития. Казавшиеся ранее случайными находки вроде стихотворной ладожской рунической надписи первой половины IX в. оказываются звеньями единой системы. Открытие граффити на монетах позволяет проследить, во-первых, различные уровни применения рунической письменности (возникновением своим, кстати, обязанной германо-римским контактам германцев с позднеантичным миром, прежде всего па восточноевропейской почве; старшие руны были варварской переработкой итало-греческих форм алфавита): в варяжской среде на Руси руны применяли в сакральной, бытовой и, видимо, даже хозяйственно-административной сфере. Во-вторых, уже в ранних кладах граффити демонстрируют сосуществование в одной среде нескольких знаковых систем: арабской, греческой, тюркской, скандинавской и пр.; в-третьих, интеграция некоторых из этих систем выразилась, видимо, в создании качественно новой графической символики, выражавшей круг военно-дружинных, а затем и государственно-административных понятий (оружие, ладьи, стяги, «знаки Рюриковичей»),
В семантически-знаковых отношениях весьма важное значение имело распространение во второй половине IX в. славянского кириллического письма. Примечательно, что уже к концу X в. оно утвердилось в «клинковой эпиграфике» (если учесть, что северные мастера нередко пользовались рунами для подписи своих произведений, то отсутствие рунических клейм на мечах объективно может свидетельствовать о том, что в Скандинавии широкий импорт мечей не способствовал развитию местного клинкового производства).
«Соприкоснование» двух алфавитных систем, славянской и скандинавской, проявляется уже в начале X в.: Е. А. Мельникова обнаружила, что на знаменитой причерноморской амфоре из варяжского погребения в Гнездовском кургане № 13 (910-925 гг.), кроме известной кириллической надписи «гороухша» была нанесена руна sol, семантически не противоречащая русскому тексту231. Таким образом, в первой четверти X в. славянскую надпись могли если не «перевести», то, во всяком случае, дополнить древнесеверной.
Наиболее интенсивно семантически-знаковый обмен реализовался в развитии орнаментики; при этом Русь была не только источником, но и посредником в передаче на север венгерских, тюркских, арабских, среднеазиатских и византийских мотивов, образов и технических приемов232. Высшим проявлением взаимодействия стало производство «вещей-гибридов» в X в., характеризующих процесс синтеза различных по происхождению этнокультурных традиций в раннефеодальной дружинной культуре. Скандинавское происхождение некоторых мотивов - Один с вещими птицами, герой, пожираемый змеем, хищная птица (сокол) в полете (на наконечниках ножен мечей), борющиеся звери - соответственно уравновешивается распространением в северном искусстве пальметки, растительных восточных мотивов, форм поясных бляшек и наконечников, ажурных кресал, бубенчиков, техники и декора плетеных браслетов и гривен (в ювелирном ремесле Готланда), рукоятей мечей с опущенным перекрестьем (типы L, Р, X, Z, JE, с IX до середины XI в.).
Появлением семантических контактов следует считать и распространение скандинавских имен в древнерусском ономастиконе: славянизированные формы, такие, как Олъг, Ольга, Игорь, указывают на активное взаимодействие славянской и скандинавской ономастики в дружинно-княжеской среде. Датское «Вальдимар» - более поздний пример обратного заимствования, связанный с эпическим образом Вальдамара Старого, Владимира Красное Солнышко киевских былин. Распространение варяжских имен в среде киевской знати первых десятилетий X в. (договоры 907, 912, отчасти 944 гг.) позволяет предположить наряду со скандинавским происхождением билингвизм какой-то части варяжских дружинников; он зафиксирован и сообщением Константина Багрянородного, записавшего, очевидно, со слов какого-то киевского варяга, двойной ряд наименований Днепровских порогов: скандинавских и славянских. В той же лингвистической сфере лежит и формирование древнесеверной географической номенклатуры Восточной Европы, образовавшейся в ходе поездок скандинавов на Русь, и независимой от западноевропейской хорографической традиции233. Дискуссионным остается предположение, выдвинутое еще в конце прошлого века В. Томсеном, о существовании на Руси своеобразной «варяжской» языковой стихии, смешанного славяно-скандинавского «эсперанто» портовых городов и военных дружин234. Однако установление обмена на семантически-знаковом уровне со всей определенностью можно констатировать в начале IX в., и он достигает наибольшей полноты в течение X в., когда формируется общий для русской и скандинавской культур фонд духовных ценностей, нашедших как материальное выражение (погребальные ритуалы), так и, видимо, воздействовших на устные формы словесности (дружинный эпос)235.