вгороде в 1617 г. Хорошая сохранность дерева впервые позволила на примере Новгорода составить представление о внутреннем убранстве древнерусского дома. Обнаружены многочисленные остатки мебели, ларей, веретен, прялок, одежных вешалок, а также необозримое множество резной и точеной деревянной утвари, всех видов бочек, ушатов, кадок. Посуда была довольно богато украшена. Особенно выделяются расписные деревянные ложки с многоцветными украшениями, а часто даже и с именем владельца. Встречаются также шкатулки из бересты или лозы. Во многих новгородских домах имелись шахматные доски. Любовь к шахматам отразилась и в былине о Ставре: жена впавшего в немилость боярина Ставра Годиновича прибывает в Киев и обыгрывает великого князя Владимира в шахматы и таким образом добивается освобождения своего супруга. Ювелирное ремесло в культурных слоях Новгорода представлено в меньшей степени, нежели в южных городах Руси. Это, однако, объясняется не тем, что в городе не работали ювелиры, а лишь отсутствием такой категории находок, как клады. Во многих городах восточной и южной Руси украшения княгинь и бояр были скрыты в земле во время монгольского нашествия Батыя 1240 г. Вследствие трагической участи их владелиц они на столетия остались в земле. Однако Новгород не пережил монгольского нашествия. Здесь не было такой катастрофы, как вторжение войск Батыя, и потому новгородцы не зарывали в земле сокровищ и драгоценностей. Ювелирные изделия рядовых городских ремесленников представлены обычными украшениями, подобными находкам из древнерусских курганов. Примечательно, что украшения из северозападной части Новгорода, обращенной к Водской пятине, свидетельствуют о том, что здесь жило довольно много женщин финно-угорского происхождения. Керамика, обычно самый ходовой археологический материал в Новгороде, из-за обилия других категорий находок оказалась на втором плане исследовательских интересов. Она, к сожалению, до сих пор изучена лишь в незначительной степени. Новгородская экспедиция составила богатые собрания изделий из кости, кожи, а также различных тканей. Раскопки дали важные сведения и потому сделали возможным суждение о торговле. Это не только монеты, денежные слитки, весы и гирьки, но и различные предметы, поступившие в Новгород из Западной Европы, Киева и Византии. Неоднократно в Новгороде были найдены деревянные «локти» для измерения тканей. Из юридических источников нам известно, что купеческая гильдия Ивана на Опоках обладала эталоном такого «локтя». Счастливый случай сохранил этот эталон до времени раскопок экспедиции. Локоть разломан; сохранилась часть с надписью, которую можно реконструировать следующим образом: «Еванского съта». Полная длина локтя-44 см, что составляет четверть «мерной сажени». При раскопках последних лет на Торговой стороне был открыт «Готский двор», торгово-диплома-тическая контора готландских купцов в Новгороде. Примером новгородских изделий, распространявшихся далеко на запад, может быть «гильдес-геймский крест», изготовленный в XII в. по заказу новгородца Ильи с Людогощей улицы и хранившийся в соборной сокровищнице Гильдес-гейма. Особо важную часть новгородских древностей составляют крепившиеся к документам печати, подробно исследованные В. Л. Яниным. Раскопки в Новгороде позволили проникнуть в таинственную и загадочную область языческих представлений, уходящую далеко в глубь веков. Мы уже видели, что в самом начале строительства города или предшествовавших городу славянских поселений в том месте, где Волхов вытекает из озера Ильмень, можно предположить существование языческого святилища обоих славянских богов, которые названы в древнейшем из договоров Руси с Византией (911 г.). Речь идет о Перуне и Велесе, которыми клялись русские воины-язычники. На месте храма Велеса стоит археологически еще не изученная церковь святого Власия, а в урочище Перыни располагалось под открытым небом особое святилище, круглое в плане, с жертвенным местом и идолом в центре. В обособленных углублениях пылали вокруг него восемь больших костров. Адам Олеарий, который побывал в Новгороде в 1635 г., описывает предания о вечном огне из дубовых дров вокруг идола Перуна. Легендарное русское сказание XVII в. о начале Новгорода указывает, что в Перыни был погребен древний священный ящер («крокодил»), божество реки Волхов. То же сочетание культа воды и огня мы находим в святилище Перуна в урочище Перынь, которое располагалось в роще у реки. У новгородских сло-вен, живших по берегам Волхова и огромного, казавшегося безбрежным озера, культ воды, матери пропитания, и различных водных божеств должен был стать первенствующим делом веры. Недаром герой ранней новгородской былины гусляр Садко своим благополучием обязан помощи царя подводного царства. Верования в предания о драконе подтверждаются множеством изображений дракона-ящера с символами струящейся воды на различных новгородских вещах. Рукояти деревянных ковшей, т. е. отчасти ритуальных сосудов, которые были составной частью «братчины», крестьянского народного праздника, украшены мордами драконов-ящеров. Спинки кресел, сидений тогдашних глав семейств, покрывались орнаментальными поясами из переплетенных драконов. Иногда драконьи морды свешивались с крыш, при этом во время дождя они воплощали водную стихию. Даже весла новгородских судов оформлялись головками ящеров. Почитание ящера в русском и белорусском фольклоре прослеживается вплоть до рубежа XIX-XX вв.: существует обрядовая хороводная игра, при которой парень-ящер - выбирает девушку («сидит Ящер (= Яша) в золотом кресле под ореховым кустом»). Из самого нижнего слоя Неревского раскопа происходит интересная находка: здесь полукругом лежали девять деревянных ковшей. Можно опознать на этом месте жертвоприношение первых поселенцев. С домашним культом семейных предков связаны маленькие деревянные фигуры бородатых людей. В них можно с равным основанием видеть изображения домовых, предков или праотцев. Фигуры домовых чаще встречаются в X-XI вв., однако они есть и в слоях XII-XIII вв. Особого внимания заслуживают различные жезлы и посохи, происходящие из древнейших слоев, с X в. до конца XIV в. Иногда их относят также к изображениям «домовых», но дело здесь обстоит, по-видимому, намного сложнее. Прежде всего, следует вспомнить слова летописцев о том, что идол Перуна изображен был с жезлом. Во-вторых, мы можем наблюдать развитие формы: древнейшие жезлы языческой эпохи завершались человеческой головой. С введением христианства жезлы не исчезли, но на месте человеческих голов в XI и XII вв. примерно на половине находок появляются головы орлов, а также людей, уток, собак и лосей. На рубеже XII-XIII вв. происходит окончательное изменение формы, и количество находок сокращается. Жезлы завершаются лишь крупным шаром с геометрической нарезкой. А в XIV в., одновременно с сектой стригольников, вновь появляются, как в X в., бородатые человеческие головы. Возможно, жезлы с фигурно оформленными завершениями были составной частью языческой игры «русалий», во время которой участники ритуального танца, называемые «русальцами», прыгали как можно выше, чтобы при этом своими священными посохами размахнуться как можно дальше. Прыжок ввысь в этнографической символике обозначает полет в небо. Если так, то в древнейших жезлах с человеческой головой мы можем видеть изображения небесного бога (Перун, Род?), а множество птичьих голов на жезлах XI-XII вв. могло означать замещение всеобъемлющего языческого символа под влиянием церкви другими, менее преследуемыми, но выражавшими ту же веру в обращение к небесным силам. Анализ новгородских жезлов, которыми в прежние времена снаряжались все участники русалий, подкрепляется указанием на многозначительное хронологическое совпадение: к эпохе распространения нового типа жезлов, в конце XII-начале XIII в., относится важная берестяная грамота, в которой упомянут языческий бог Велес. Она расшифровывается следующим образом: слуга напоминает своему господину о том, что для празднества Велеса необходимо позаботиться о «мехах» (ёмкостях для вина) (грамота № 225, 1224—1238 гг.). К жезлам нового типа этих же лет (1224-1238 гг.) относится совершенно первобытный экземпляр с продолговатой человеческой головой, в котором вновь оживают древнейшие формы 972-989 гг. К тем же годам, когда жители Неревского конца пользовались жезлом старого языческого типа, относится также важное для нас указание новгородских летописцев: «В то же лето (1227 г.) были на Ярославовом дворище сожжены четыре волхва (языческих жреца), говорят, что занимались волшбою, но то ведомо лишь единому богу!» Горожанин, составлявший эту летопись, как будто в своем окончательном суждении склонялся к тому, чтобы взять языческих жрецов под защиту. Одновременно с сообщением об «аутодафе» летописец сообщает о том, что архиепископ надолго покидал кафедру и что новгородский люд вскоре после этого созвал народное собрание, вече, изгнал епископа по совершенно языческим мотивам: по вине его произошел неурожай (1228 г.). После бурного народного мятежа новгородцы обратились к князю с просьбой о прекращении «забожничей», судя по всему, репрессий за бесчинства против церкви. Так археология, летописи и берестяные грамоты сообща позволяют установить столь интересное явление, как возрождение языческих реликтов во