Вся Черногорія видна намъ теперь какъ на громадной выпуклой картѣ, прямо въ темя, лежитъ передъ нами какъ жертва, распростертая у нашихъ ногъ, отъ порубежныхъ горъ Дормитора и Кома, за которыми поднимаются уже горы сосѣдней Босніи и Албаніи до Скутарійскаго озера и страны шкипетаровъ. Божо съ важностью нѣмецкаго учителя географіи называетъ намъ по именамъ горныя вершины и главныя долины Черногоріи. Катунская нахія ближе всѣхъ къ намъ; а вотъ дальше Бѣлопавличи, вонъ Пиперы, вонъ на самомъ глухомъ краю этого глухого края неприступныя страны Кучей и Васоевичей.
Мы наконецъ начинаемъ свой спускъ, извиваясь зигзагами среди котловинъ и провальевъ; надъ головами нашими торчатъ будто толпы уродливыхъ истукановъ сѣрые капризно изломанные утесы; можно вообразить себѣ, что это окаменѣлые бѣсы, когда-то населявшіе эту страну безплодія и ужаса. Какой-нибудь странный геологическій катаклизмъ дѣйствительно долженъ былъ разразиться здѣсь въ до-историческія времена, чтобы такъ изуродовать каждую гору, каждый камень, и придать этой счастливой южной мѣстности видъ проклятой Богомъ страны…
Жутко дѣлается среди этого молчанія и безжизненности. Ни одного жилья ни вблизи, ни вдали. Ни одного прохожаго, ни одного верхового не встрѣчается по дорогѣ. Только кое-гдѣ на днѣ круглыхъ провальевъ, гдѣ темнокоричневая плодоносная земля расчищена какъ гуменный токъ, видишь издали безшумно работающаго черногорца съ своею бабою. Въ этихъ каменныхъ коробкахъ, разсѣянныхъ рѣдкими пятнышками среди наваленныхъ другъ на друга сѣрыхъ известняковъ, зрѣетъ рожь, полегшая отъ обильныхъ дождей, кукуруза, овесъ… За Дубовикою мѣстность дѣлается немного зеленѣе. Изрѣдка даже какой-нибудь тощій лѣсовъ сбѣгаетъ по крутымъ сватамъ въ пропасть; по остаткамъ кустарниковъ и уцѣлѣвшимъ кое-гдѣ чахлымъ деревцамъ можно думать, что голыя горы Черногоріи были когда-нибудь всѣ покрыты лѣсами. Сколько ни ѣдемъ мы, куда ни поворачиваемъ, а бѣлая часовня владыки Радо не перестаетъ свѣтиться намъ съ своей заоблачной вершины, отовсюду видная, будто вооруженное знамя орла-народа, оберегающее его землю. Ловчинъ, одинъ здѣсь сколько-нибудь обросшій курчавою шерстью лѣса, не выпускаетъ насъ изъ своихъ властительныхъ сѣней. Горы, по которымъ мы спускаемся, кажутся только ступенями его, и теперь намъ понятно, почему въ глазахъ черногорца онъ считается своего рода царственной горой Черногоріи…
Цетинская долина также въ сущности распростерта у ногъ Ловчина. Она открылась намъ съ высоты широкою котловиною, испещренною разноцвѣтными полями хлѣбовъ и красными кровлями своихъ домиковъ: Скадрское озеро видно теперь какъ разъ, надъ нею, за узенькимъ хребтомъ горъ. Скоро мы спустились и въ самую долину. Она кругомъ обставлена кольцомъ деревенекъ и хуторковъ, прислонившихся къ окружающимъ ее скаламъ. Вотъ наконецъ и цѣль нашей поѣздки — Цетинье, старая столица черногорскихъ владыкъ.
Цетинье совсѣмъ деревня, хотя и величается столицею княжества. Низенькіе одноэтажные домики, плохо сложенные, плохо смазанные, тянутся вдоль улицъ, соединенныхъ переулочками и составляющихъ весь городъ. Если и попадаются кое-гдѣ двухъэтажные дома, то и они смотрятъ совсѣмъ просто, совсѣмъ по деревенски. Изъ коляски своей я вижу сразу весь этотъ скромный маленькій городовъ. Въ Сербіи любое село больше его. Лавокъ въ Цетиньѣ очень мало, и то больше съ питьемъ, да съ какою-нибудь мелочью, такъ что почти за всѣмъ приходится посылать въ Каттаро. Въ концѣ большой улицы, совсѣмъ къ выѣзду, построена не очень давно «гостіоница» для иностранцевъ; черногорцы, конечно, не нуждаются въ гостинницахъ и никогда не пользуются ею, останавливаясь у своихъ друзей и родныхъ. Сейчасъ же за гостинницею и обширный загородный выгонъ, на которомъ замѣтны неудачныя попытки насадить нѣчто въ родѣ публичнаго садика. Весь городъ, стало быть, мы проѣхали насквозь и вдоль, и волей-неволей должны здѣсь остановиться. Комнатъ въ гостинницѣ немного, и тѣ заняты на это время, въ виду наступающаго народнаго и сербскаго княжескаго праздника — Петрова дня, пріѣхавшими по этому случаю иностранными дипломатами, хотя и аккредитованными при черногорскомъ князѣ, но живущими обыкновенно въ Рагузѣ. Намъ отвели послѣднюю свободную комнату, въ которую нельзя было пройти иначе, какъ черезъ сосѣдній нумеръ, занятый какимъ-то господиномъ; какъ горячо ни протестовали мы противъ такого коммунизма, какъ настойчиво на требовали себѣ болѣе приличнаго помѣщенія, хозяинъ съ самою дружелюбною улыбкою разводилъ руками и клялся, что ничего тутъ подѣлать не можетъ, уговаривая насъ вмѣстѣ съ тѣмъ ничуть не стѣсняться сосѣдомъ, который почти и не бываетъ цѣлый день въ своемъ нумерѣ. Выбора намъ не оставалось, — развѣ только дневать и ночевать въ своей коляскѣ, которую мы заранѣе кстати наняли на все время нашего пребыванія въ Черной-Горѣ.