«Планинка» въ прежнія безпокойныя времена рано пріучалась къ виду крови, въ шуму битвъ. Невольно воспитывались въ ней спартанскіе вкусы, спартанскія привычки, спартанскій характеръ.
«Роста, дорогой, пока не выростешь; когда выростешь, проси меня у отца, только принеси мнѣ въ подарокъ яблочко — турску главу на верх оштра колца» (голову турка на остріѣ вола), обращается къ своему будущему жениху въ старой народной пѣснѣ черногорская дѣвушка.
Конечно, новые государственные порядки Черногоріи, новыя, гораздо болѣе благопріятныя, политическія обстоятельства ея, наконецъ, школьное образованіе, начинающее понемногу проникать даже въ горныя деревни, — все это сильно повліяло на черногорскую женщину, на ея образъ жизни и характеръ, — и, нѣсколько подорвавъ въ ней прежнія эпическія доблести, сдѣлало ее болѣе мягкою и мирною. Но существенныя условія прежняго быта ея еще далеко не упразднились новыми теченьями исторіи, и во всемъ существенномъ она еще остается тою же черногоркою народныхъ пѣсней и разсказовъ.
Пока Божо кормилъ лошадей и самъ отдыхалъ сладкимъ сномъ, мы съ женою бродили по селу и живописнымъ окрестностямъ его, любуясь на обступавшія насъ со всѣхъ сторонъ горы. Въ Богетичахъ выстроена хорошая каменная церковь, совсѣмъ на русскій образецъ, кажется, уже княземъ Николаемъ. Она была заперта, но положеніе ея очень эффектно, на выступѣ скалы, господствующей надъ долиною, такъ что съ ея террасы самый лучшій видъ на окрестности. Ярко цвѣтущіе кусты гранатника пробиваются здѣсь въ обиліи сквозь известковую почву.
Странное дѣло, сколько времени мы странствуемъ по берегамъ Адріатики и по Балканскому полуострову, и куда ни пріѣдемъ, вездѣ насъ встрѣчаетъ своими кроваво-красными, огнемъ пылающими цвѣтами этотъ вѣчно, кажется, цвѣтущій кустарникъ, «купина неопалимая» своего рода.
Чтобы не терять потомъ нѣсколькихъ часовъ на розыски, мы заранѣе заказали Джюро нанять намъ ко времени нашего возвращенія изъ Никшича верховыхъ лошадей для поѣздки въ Острогъ, куда не могутъ ходить экипажи, и когда Божо, достаточно выспавшись, соблаговолилъ, наконецъ, подкатить коляску къ кафанѣ,- отправились въ дальнѣйшій путь.
XII
Никитичъ и Дужское ущелье
Отъ Богетича дорога круто поднимается въ гору и вьется безконечною улиткою, чтобы обмануть трудно одолимую крутизну. Горы кругомъ надвигаются тѣсно и грозно, сухія, голыя, одна громада на другой; рѣдкая поросль колючихъ деревьевъ мало смягчаетъ суровое впечатлѣніе. Изъ пропастей, гуще заросшихъ зеленью, торчатъ угловатые сѣрые утесы, словно окаменѣвшіе сказочные великаны; надъ головой поднимаются, уходя подъ облака, отвѣсныя стѣны. Мы лѣземъ на какой-то могучій черный хребетъ, отрогъ того славнаго Дурмитора, которымъ полны древнія былины Черногоріи, и который тотчасъ же вправо отъ насъ. Дурмиторъ — старѣйшій и высочайшій изъ горныхъ великановъ Черногоріи — соперничаетъ только съ Комомъ, такою же прославленною въ народныхъ пѣсняхъ историческою горою, охраняющею теперь восточные рубежи Васоевичей отъ турецкой Албаніи, а когда-то стоявшей въ серединѣ сербскаго царства.
Слѣва отъ дороги, высоко надъ нами, рисуется на самомъ гребнѣ перевала грубо сложенный изъ камней обелискъ. Этотъ циклопическій памятникъ, издалека видный и при подъемѣ изъ Зетской долины, и при въѣздѣ отъ Никшича, — недавно еще краснорѣчиво говорилъ всякому прохожему и проѣзжему, что тутъ рубежъ вольной Черногоріи, за который врагу можно переступить только по собственнымъ трупамъ своимъ. Напрягаютъ свои утомленныя силы бѣдныя наши лошади и, тяжко дыша, всѣ въ поту, дрожа ногами, останавливаются на вершинѣ перевала. Зеты уже болѣе не видно, ущелье кончилось, — подъ ногами нашими широко и глубоко внизу распахнулась круглая, какъ блюдо, просторная равнина Никшича, обставленная кольцомъ высокихъ горъ. Это уже Герцеговина, а не Черногорія, но Герцеговина, присоединенная къ Черногоріи нашими настояніями по берлинскому трактату, вмѣстѣ съ равниной Подгорицы и Служа, вмѣстѣ съ Антивари и Ульциномъ.