Но в пятьдесят первом звезда Траяна закатилась – в Братиславе начались процессы над его покровителями; в начале пятьдесят третьего года его сняли с должности директора фабрики, началось партийное следствие по его «подвигам» во время восстания и после него. Припомнили ему и загадочное убийство летом сорок пятого Золтана Реттеги и Августина Чеснохи – руководителей завода «Бати» в Батяванах; хотя следствие и не нашло доказательств прямого участия Траяна в этом преступлении, но выгодно оно было только ему…. Почти целый год комиссия партийного контроля допрашивала близких Траяну людей, членов его «партизанского» отряда – и, в конце концов, он не выдержал этого чудовищного психологического давления.
Траян всегда носил с собой небольшой полицейский «вальтер» – и двадцать девятого декабря пятьдесят третьего этот пистолет сослужил ему последнюю службу…
Шимонованы, 31 августа 1944 года
– Рудольф, не дури. Что ты забыл там, за Фатрой? Теперь твой дом здесь! Сегодня в Батяванах формируются три отряда – выбирай любой, я подпишу твоё назначение, не глядя!
Траян, облокотившись о край стола, наклонился к своему собеседнику – всем своим видом являя крайнее нетерпение вкупе с раздражением тем, что что-то идёт не так, как он задумал.
Яшик ответил – так сухо, как только мог, стараясь, чтобы в его голосе отчётливо слышалось решительное несогласие:
– У меня назначение.
Траян раздражённо махнул рукой.
– Какое, к чёрту, назначение? Сейчас в Быстрице выписывают сотни таких бумажек – и ты лучше меня знаешь им цену! Мне в двух отрядах нужны комиссары, у меня сейчас нет заместителя по политической части – а ты как раз подходишь на все эти должности, ты коммунист, опять же – молодой, но имеешь боевой опыт, воевал, понимаешь по-русски…. Тебя будут слушать рабочие. Оставайся!
Яшик покачал головой.
– Нет, Траян. Я не останусь здесь, под твоей командой. – Рудольф умышленно сделал ударение на слове «твоей» – чтобы чётко и однозначно расставить все точки над «i».
Его собеседник нахмурился.
– То есть ты хочешь сказать, что не доверяешь мне? Именно мне, Йожефу Траяну?
Помолчав минуту, Яшик кивнул.
– Да. Не доверяю. Я помню март тридцать девятого. Ты тоже его помнишь…
Траян поморщился.
– Что ты мне тычешь в глаза тем случаем? Да, я сорвал со здания мэрии чехословацкий флаг… было дело. Но ведь тогда мы все были в эйфории обретения независимости! Чехи за двадцать лет выпили столько словацкой крови – что не грех было и сорвать флаг, который означал для нас лишь одно – господство Праги!
Яшик усмехнулся.
– В эйфории были все – а знамя сорвал ты…. А насчет того, что чехи не давали нам жить – так ведь это не ты боролся за независимость Словакии – но именно ты захотел воспользоваться этим случаем, чтобы стать главным в Шимонованах – разве не так? Это ведь ты шестнадцатого числа поехал в Нитру – за должностью приматора. Помнишь? И это ты вывесил на площади большой портрет Тисо – приказав своим холуям украсить его дубовыми ветвями. Или ты хочешь сказать, что это было тоже в эйфории?
Траян тяжело вздохнул.
– Кто из нас тогда не ошибался?
– Ошибались многие…. И потом – в городе ходят скверные слухи по поводу Макаренко. Я не хочу им верить, но…. Если бы его не схватило гестапо – он, а не ты, сегодня был бы начальником Средне-нитранской зоны и командиром отряда здесь, в Батяванах. Ему, а не тебе, доверял Гржнар. Как-то слишком вовремя нашли его немцы – тебе не кажется? Ведь о том, что он, раненый, прячется в интернате для фабричных рабочих – знало совсем мало людей. Ты, Гржнар и Рената Вагнерова…, пожалуй, и всё. Тем не менее – гестапо отличным образом было в курсе, в каком доме и в какой именно комнате этого дома искать Лексу…
Траян побагровел.
– Да как ты смеешь? Мальчишка! Кто тебе дал право?
Яшик кивнул примирительно.
– Хорошо, я не буду обвинять тебя в этом…. Но восьмого августа сорок третьего, когда в Батяваны приезжал Тисо – не ты ли произносил речь в его честь?