Ну а в пятьдесят первом они получили своё – в том числе и за февраль сорок восьмого…
Подбанске, Высокие Татры, 26 февраля 1948 года
– Яшик, вернитесь в палату! – голос медсестры заставил его про себя улыбнуться: эта совсем юная девушка из Чадцы изо всех сил старается казаться строгой и уверенной в себе – но у неё это очень плохо получается. Вот и сейчас – сквозь деланную резкость ее слов явно пробивается неуверенность и робость; действительно, трудно ей с нами…
– Да, сестра, сейчас иду – вот только подышу ещё пару минут.
Дышать ему отнюдь не хотелось – стоя у окна, он ждал, когда из-за поворота горной дороги появится санаторный пикап, каждое утро привозивший свежее молоко и газеты. Газеты…. Они сегодня важнее, чем воздух! Быстрее бы узнать, что сегодня твориться в Праге!
Ковыляя на правую ногу (её ему подстрелили немцы в апреле сорок пятого, в Моравии), к окну подошёл Любомир Штроугал – его сосед по палате.
– Закуришь? – и протянул Рудольфу пачку сигарет.
– Ты же знаешь, я не курю. – усмехнулся Яшик.
– Да, помню…. Да разве в такой обстановке не закуришь? – Штроугал до того, как отправится в Татры подлечить простреленное колено, только-только был назначен заместителем директора оружейного завода во Всетине, и страшно переживал от того, что вынужден был, даже не приняв дела, отправиться в горы – засевшая в коленном суставе пуля вызывала у него жуткие боли, и врачи заставили его оставить дела и отправится в санаторий.
– Что там ваша затея с радио?
Штроугал досадливо махнул рукой.
– Настроили, да главврач запретил. Опасается за сердечников…
Яшик кивнул.
– Да, новости такие, что со слабым сердцем лучше их не слышать…. Как ты думаешь, Бенеш принял отставку кабинета?
Штроугал пожал плечами.
– Ян Масарик и Людвик Свобода не подписали прошение об отставке. А без них, сам понимаешь, Бенешу будет куда проще согласиться с Готвальдом. Двенадцать – меньше, чем половина от двадцати шести…. Формально правительство остается дееспособным и без этих министров.
Яшик кивнул.
– Формально – да. Но мы с тобой ведь хорошо понимаем, что будет означать принятие отставки этих двенадцати.
Штроугал насупился.
– Я не понимаю тебя, Руда. Ты хочешь снова отдать власть в стране тем, кто однажды эту страну уже, грубо говоря, просрал? Вернуться в сентябрь тридцать восьмого? Вспомни – именно эти, подавшие в отставку – предали нас тогда! Хотя ты словак… – В последних словах Любомира послышалось плохо скрываемое недоверие пополам с упрёком.
Яшик усмехнулся.
– Да, я словак. Но прежде всего – я коммунист. Коммунизм для меня всегда был синонимом справедливости. И я считаю, что негоже нашей партии поступать несправедливо! Даже сегодня, когда мы имеем полное моральное право на то, чтобы взять в свои руки всю полноту власти в республике…
Штроугал развёл руками.
– Тогда я тебя вообще не могу понять. Ты сам говоришь, что за нами – право, и сам же себе противоречишь…. Правительство должно формироваться из таких, как ты и я – а не из тех, кто утратил доверие народа!