Том Тургенева был заложен пальцем между шестьдесят второй и шестьдесят третьей страницами. Мысли Лилы витали далеко-далеко.
«У нас с тобой римская нога», — не раз говорила ей мама, поставив свою ступню рядом с Лилиной. Ступни были действительно очень похожи. В раннем детстве Лила еще не знала, что «римская нога» — это когда второй и третий пальцы выступают вперед дальше первого, такое бывает, но нечасто. Малышке Лиле казалось, что слова мамы означают, будто у них, кроме своих собственных ног, есть еще и какая-то загадочная римская, одна на двоих.
И сейчас Лила отстраненно рассматривала собственную ступню, поворачивая ее так и этак: действительно, красивая и миниатюрная. А ведь Санек ее никогда не видел. Интересно, увидит ли хоть когда-нибудь? Как бы ему показать ненароком? Сказать, что камешек попал в кроссовку? Она ясно представила, как, опираясь на крепкую Санькину руку, стоит на одной ноге, вытряхивая из кроссовки воображаемый камешек. А сама делает ступней кругообразные движения — эти движения давали им на шейпинге. Интересно, заметит ли Санек, какие у нее красивые ступни? Или ему это все равно?
Лила рассеянно скользила глазами по обстановке своей комнаты. Тут практически ничего не поменялось за те четыре года, что они живут в этой квартире. Даже куклы были еще не убраны в дальний ящик в самом темном углу антресолей: устроившись в ряд на книжной полке, они тихо пылились, поглядывая сверху на происходившее внизу, будто с любопытством чего-то ожидали. Но ничего интересного здесь за четыре года так и не произошло.
Однако, может быть, стеклянные глаза кукол и забавных мягких игрушек видят то, что недоступно обычным человеческим глазам? Если это так, вполне возможно, куклы обратили внимание, что в уютной девчоночьей комнатке не так давно появился призрак. Призрак высокого коротко стриженного парня с твердыми скулами и светлыми глазами.
Сначала этот призрак был почти незаметен, возникал легким промельком. Например, сидит хозяйка согнувшись над тетрадками, потом почувствует, что тело затекло, потянется сладко — вот тут-то он и мелькнет в воздухе. Или ночью, когда в стеклянных глазах игрушек отражается только кромешная тьма, он проскользит-проплывет по комнате, плавно перетекая из одного сна в другой.
Но в последние недели призрак поселился здесь всерьез и расположился по-хозяйски. Даже если Лила была сосредоточенно занята чем-то, он хоть и становился совсем почти невидимым, но окончательно не исчезал. А уж когда она отдыхала, или бездельничала, или просто мечтала — что означает, в общем-то, одно и то же, — призрак появлялся так отчетливо, что казался куклам гораздо более реальным, чем их хозяйка или даже они сами. А недавно, после дня рождения, призрак совсем обнаглел. Глубокой ночью, случалось, он проскальзывал под одеяло — и тогда куклам смотреть становилось и стыдно, и завидно, — и жаль было, что они не могут ни захлопнуть свои стеклянные глазки, ни закрыть их ладошками.
Вот и сейчас призрак совсем по-свойски расположился на диване в ногах у Лилы, почесал себе нос, кинул взгляд на кукол и подмигнул им. Куклы, насколько это было в их силах, приняли гордое и презрительное выражение лица. Тут как раз Лила подняла глаза от книги. Скользнула взглядом по полке, по ряду без толку пылящихся игрушек — они показались ей какими-то необычными. Нахохлившимися, что ли. Глянула на них пристальнее — нет, какие были, такие и есть. Сидят, пыль собирают.
«Вот если бы вошел Санек — то-то бы они удивились!» — подумала Лила. Она ясно представила себе, как Сашка в его темно-синей ветровке с красным воротником и манжетами входит в комнату и садится на диван у нее в ногах. Сердце радостно забилось. Боже мой, как же хорошо, что у нее есть он.
— Я — его, — произнесла Лила и удивилась, что эти два слова, такие для нее важные, будучи сказанными вслух, теряли, оказывается, всякий смысл.
— Я — его девушка, — попробовала она. Не понравилось.