— Берегись, ужалит! — крикнул он и мгновенно, не раздумывая, оттолкнул Ольгину руку, быстро схватив медянку за хвост, отбросил ее.
— Ядовитая? — шепотом спросила Ольга и посмотрела на него большими глазами, полными ужаса.
— Конечно, ядовитая.
— Уйдем отсюда.
— Да ты не бойся, она уже не подползет.
— С тобой я ничего не боюсь, но лучше уйдем. Ведь и кузов у меня почти полон.
— А может, доберем? Немного осталось.
— Нет, хватит, а то нести тяжело.
— Как хочешь.
Они нарвали листьев папоротника, чтобы прикрыть чернику, пристроили кузова за плечи и пошли.
За Вековской стражей, уже на просеке, Ольга спросила:
— Ты за меня испугался?
— Конечно.
— А если бы она тебя укусила?
— Ну, мне-то не впервой расправляться с ними.
— Я не знала, что ты такой смелый…
Жарко пекло высокое солнце, кузова оттягивали плечи. В орешнике перекликались какие-то птахи. Бабочки кружились над пестрой травой. Гудели шмели. Где-то закуковала кукушка, и Ольга торопливо спросила:
— Кукушка, кукушка, сколько нам жить?
— Почему «нам»?
— Ну, нам с тобой.
Кукушка на мгновение замолкла, словно задумалась, и снова начала куковать. Они оба считали, считали и сбились со счета, а в лесной чаще все еще слышался уже приглушенный далью голос вещуньи.
— Долго нам жить! — счастливо засмеялась Ольга и сказала: — Знаешь что, давай посидим, отдохнем.
— Подожди, тут шагов через сто я знаю одно местечко: маленькая полянка и родничок.
— Веди. Я за тобой — куда хочешь…
Пройдя еще немного, они свернули с просеки. Митя раздвинул шторку кустарника, и перед ним открылась полянка, вся покрытая цветами. Розовая кашка перепуталась тут с синими колокольчиками, золотым зверобоем, пунцовыми звездочками дикой гвоздики и желто-фиолетовым изобилием ивана-да-марьи.
— Какая прелесть! — обрадовалась Ольга. — Будто в маленькой комнатке!
Они сняли и поставили в траву кузова. Ольга села в тени орешника, и Митя растянулся рядом, уткнувшись лицом в траву.
Несколько минут они оба молчали. Вдруг Ольга резко встрепенулась и вскрикнула. Он поднял голову.
— Что ты?
— Ой, у меня тут муравей или клещ… Вот, я держу его. Помоги вынуть. — Одной рукой она придерживала ткань сарафанчика на груди, а другой схватила его руку и потянула к себе. — Помоги же… Постой, я только расстегну пуговку…
Он вытащил у нее из-за пазухи полураздавленную козявку.
— Просто божья коровка.
— А я думала, это клещ. Насмерть перепугалась. Чувствуешь?
Дрожащими пальцами Митя чувствовал упругую выпуклость девичьего тела, слышал, как отчаянно стучит не ее, а его сердце, как пружинисто поднимается жаркая кровь. И тут Ольга с тихим стоном откинулась навзничь, все еще держа его за руку. Глаза ее были полузакрыты и, как показалось ему, замутились, а губы, совсем темные от черники, жадно ловили воздух.
Митя перепугался. Ему представилось, что от знойного солнца и пьянящей лесной духоты она потеряла сознание и даже может сейчас умереть. Он метнулся к роднику, чтобы достать воды, зачерпнул ее кепкой и торопливо вылил на голову Ольги. Она вздрогнула, выдохнула: «Ой!» — открыла глаза и села, оправляя платье. У ног ее лежал опрокинутый кузов. Почти вся черника высыпалась в траву.
— Господи, что со мной? — томно промолвила она, вытирая рукою мокрое лицо и шею.
— Должно быть, солнцем нажгло.
— Пойдем, — сказала Ольга, поднимаясь с помятой травы.
— Да ты отдохни.
— Нет, нет, сейчас же пойдем.
— Давай хоть чернику соберем.
— Не надо, — с жестким упрямством возразила она.
— Ну, я тебе из своего кузова пересыплю, а то тетка Наташа рассердится.
Он отсыпал ей ягод из своего кузова, и они пошли. Ольга впереди, Митя за нею.
Она всю дорогу молчала и у калитки даже не попрощалась с ним.
Вечером Митя спросил у ее тетки, Наташи Нестеровой:
— Оля не собирается в сад?
— Уморилась она. Лежит, даже обедать не стала. Куда ходили-то?
— За Вековскую стражу.
— Ну разве можно так далеко…
В этот вечер Митя тоже не пошел в сад, а утром, чуть свет, отправился на лесопилку.
Нестерпимо долго тянулась для него эта неделя! Все время он думал только о том, как увидится с Ольгой и как пойдут на гулянье в сад, и, может быть, она снова скажет: «Митя, возьми меня под руку…»
В субботу, отпросившись пораньше, не чуя ног, спешил он домой, а вымывшись, переоделся, пригладил перед зеркалом волосы и спросил у матери: