— Не знаешь, как Ольга?
— Что — Ольга.
— Да устала она тогда с непривычки. А сейчас, может, вместе в сад пойдем.
— Эка, хватился! Она еще во вторник уехала.
— Как так уехала?
— Взяла да уехала…
С тех пор он не видел ее. Нестеровы говорили, что племянница окончила техникум, вышла замуж. А в Гусь-Хрустальный больше так и не приезжала.
— …Ты что задумался, милый? — спросила жена, пересыпая в банку последние горсти черники.
— Да вот вспомнил, как однажды просыпали чернику из кузова и не собрали, а сейчас стало жалко, — ответил Дмитрий Васильевич.
Комиссар конного двора
Сергею Ильичу Пескову выпал счастливый случай побывать в мещерском городке, где давным-давно прошла его юность. Впрочем, в то время, когда он там жил, городок считался всего лишь рабочим поселком. Много перемен произошло в нем за эти годы. Были сооружены новые заводы, вокруг них возникли совершенно новые улицы, да и старые изменились до неузнаваемости. И люди встречались уже незнакомые. Но однажды возле почты он увидел рыженького вихрастого мальчишку и сразу узнал в нем Веньку Овчинникова, с которым в третьем классе сидели на одной парте. Но это был, конечно, не Венька, а может быть, внук того Веньки Овчинникова. В другой раз, встретив смуглую черноглазую девочку лет четырнадцати, Сергей Ильич прямо-таки оторопел и сказал:
— Постойте, вы — Нестерова?
— Фролова, — ответила девочка. — Нестерова — это фамилия моей бабушки.
— Ее зовут Ольгой?
— Нет, Ольгой зовут мою маму, но она тоже Фролова, а бабушка — Анна Захаровна.
Больше он уже не рисковал любопытствовать. Грустно возвращаться в мир своей юности почти через сорок лет…
В общем-то он недолго пробыл в том городе. Всего несколько дней.
Накануне отъезда ему захотелось сходить в «Липки», так до сих пор называют здесь городской парк на берегу озера, за хрустальным заводом. В двадцатом году школьники, в том числе и он, Сережа Песков, сажали там молоденькие деревца вокруг братской могилы, над которой стоял невысокий каменный обелиск с чугунной мемориальной плитой. Теперь деревья уже постарели, и кроны их совершенно сомкнулись. Лишь у могилы липы расступились, образуя словно бы круг караула. Перед самым обелиском на клумбе цвели настурции и темно-фиолетовые петуньи. С четырех сторон стояли деревянные скамейки. На одной из них, широко расставив ноги и опершись на суковатую можжевеловую палку, сидел старик в заношенном темном костюме, обвисшем на его сутулых плечах, как на вешалке. Сергей Ильич поздоровался и попросил разрешения присесть. Старик поглядел на него из-под очков и молча кивнул головой, а потом, когда Песков уже сел, спросил:
— Похоже, не здешний?
Песков ответил, что прибыл в командировку.
— Значит, управились?
— Как, то есть?
— Говорю, с делами, значит, управились и сюда отдохнуть завернули.
Сергей Ильич подтвердил, что с делами управился.
— А я вот к товарищу пришел посидеть. — Старик ткнул скрюченным пальцем в сторону обелиска. — Тут прописан товарищ-то…
Буквы на чугунной плите обелиска были неясными, как бы стертыми временем. Но Песков помнил, что там написано. Сверху в две строки:
Вы жертвою пали
В борьбе роковой.
Ниже — три имени:
Зотов М. Е.
Лаврентьев А. В.
Маленький С. Д.
И еще ниже — цифры:
1918
— Вот, — продолжал старик, — с Зотовым-то мы, можно сказать, друзьями считались. В революции вместе участвовали, оба комиссарами были. Теперь один я остался, да и то… — Он как-то отрешенно махнул рукой и добавил: — И то позабыли. Недавно в районной газете один автор статеечку написал о том, как здесь революция проходила. Ну, конечно, наврал с три короба. Хоть бы с живым-то человеком, со мной посоветовался. Так нет, даже фамилию назвать не изволил. Про него, — старик снова ткнул пальцем в направлении обелиска, — про Зотова, действительно, упомянул. Оно, понятно, о мертвом легче писать. А про живого, выходит, и знать не положено? Будто Лобзикова и не было вовсе…
Лобзиков! Теперь Сергей Ильич сразу вспомнил его. Жил он тогда недалеко от Песковых, а работал конторщиком на прядильной фабрике. Бывало, семенит по слободке, всегда в одном и том же сереньком пиджачке-обдергайчике, ни дать ни взять — воробьишко. Сосед Песковых котельщик Никифор Нестеров под пьяную руку так и называл его: воробей с тросточкой.
И вот в семнадцатом году этот Лобзиков удивил всех.
Весной после февральского переворота все поднялось и взбурлило в рабочем поселке. Вдруг обнаружились бывшие прежде тайными группы революционеров-подпольщиков. Из Питера приехал матрос Михайло Зотов, работавший до войны молотобойцем на здешнем заводе. Появилась присланная из Мурома стриженая пропагандистка Наташа. Чуть ли не каждый день на площади у главной конторы закипали шумные митинги. Ораторы выступали с высокого крыльца бывшего господского дома. Поселковым ребятишкам все это было диковинно, интересно. За кипением страстей наблюдали они, забравшись на старые ветвистые вязы, стоявшие перед домом. Оттуда все было видно, а в том, что говорилось, они по молодости лет еще не могли разобраться. Знали только, что коренастый, широкоплечий Зотов назывался большевиком и яростно спорил с муромской пропагандисткой. Выступая, он размахивал кулачищем, будто бил молотом, а Наташа молитвенно прижимала руки к груди.