— Примерно, — усмехнулся Турецкий. К чему сейчас вдаваться в лингвистические «заморочки»?
— У следствия, — продолжил довольный Пит, — есть определенная надежда на твою помощь, Алекс.
— В смысле помочь отыскать фигуранта? И выяснить у него, кто явился непосредственным заказчиком убийств — не он ли случайно или, может, кто-то из его «коллег по партии»? А заодно уговорить его признаться в том, что «грязные российские деньги» действительно отмывались здесь, в Европе? И что именно для этих далеко идущих целей и была в свое время создана в Г ер- мании совместная холдинговая акционерная компания «Норма»? Ну и, таким образом, взвалить, наконец, на плечи Максима Масленникова всю тяжесть обвинений по доброму десятку статей международного уголовного права? Так себе мыслят мою помощь коллеги?
Турецкий не ерничал, просто сама постановка вопроса в этом ключе виделась ему несколько, мягко выражаясь, абсурдной. Мол, прилетел дядя из России, мигом все расставил по местам, разложил по полочкам, даже предъявил следствию главного подозреваемого, ну а уж они, «немецкие законники», определят степень ответственности обвиняемого и вынесут постановление о наказании. Просто. Удобно. Выгодно. А главное, совершенно очевидно.
Это примерно так же, как относительно недавно, еще пару десятилетий назад, писали во всех рекламных проспектах и даже выводили пылающими неоновыми буквами на карнизах зданий: «Надежно, выгодно, удобно хранить деньги в сберегательной кассе»… Наивные времена? А где еще можно было хранить? В чулке? Черт его знает. Нынче-то ведь никто полностью не уверен, что кому-то можно без опаски доверить свои кровные.
Но, высказывая свои мысли, Александр наблюдал за выражением лица Генриха и видел, как тот прямо- таки лучился радостью от проявленного им, Турецким, понимания. Он бесконечно кивал, повторяя при этом: «Я, я, я…» Однако с юмором-то у них, похоже, явная напряженка…
Разве что одно уже неплохо: худо-бедно, а необходимые акценты расставлены. Но это на среднем, можно сказать, уровне. А теперь предстоит выяснить, чего от него желают получить на высшем уровне. Хотя вряд ли будет большая разница.
Всерьез же его интересовала только одна проблема: нужен был действительно реальный выход на ближайшее окружение Максима Масленникова. И для этого надо было иметь твердую уверенность, что он не в Германии и не в какой-нибудь другой европейской стране, а в России. Дома его найдут. И вот с выходом на окружение как раз немцы и могли бы помочь. И Турецкий закинул удочку с такой наживкой.
Генрих отреагировал живо и с большим энтузиазмом, словно только этого вопроса и ждал. Ну, разумеется, разумеется! Вся криминальная полиция Германии будет поставлена… на ноги?., на уши?., как русским больше нравится? — это уже Питер, переводя быстрые фразы Генриха, начинал понемногу и сам ерничать. Но тут же становился серьезным, ибо видел, что дело того стоит, и продолжал. Итак, будут задействованы все необходимые спецслужбы. Но произойдет это после встречи и решающего разговора в кабинете герра Траутфеттера. И если тот примет решение…
И еще один фактор, который смог бы помочь в столь важном вопросе. Вот у коллеги Крафта нет, например, сомнений в том, что коллега Турецкий привез с собой неопровержимые доказательства виновности указанного фигуранта, которые могут быть немедленно приобщены к уголовному делу, возбужденному заочно. Они могли касаться афер с недвижимостью в России, ухода от уплаты налогов, жестокой расправы с бывшими партнерами по бизнесу, иной криминальной деятельности, связанной с контрабандой и распространением наркотиков, торговлей оружием, современными видами работорговли и вообще — попранием гражданских прав и свобод.
Турецкий усмехнулся: «попрание», да еще, пожалуй, «ущемление» — это было бы в самую, что называется, точку! Особенно при рассмотрении в судебном заседании эпизода на Бережковской набережной. Ох, крючкотворы-законники!
— Это все понятно, — ответил Александр, уходя от конкретного ответа. — Но я хочу спросить господина Крафта, по его же выражению, как коллега коллегу. Так вот, руководители наших ведомств сидят высоко. И им оттуда, конечно, далеко видно. А мы, как у нас говорят, предпочитаем работать «на земле». Теперь вопрос. Не получится ли так, что преступник…
— Пока он не осужден, я бы не был столь категоричным, — вставил Крафт.
— Я тоже. — Турецкий кивнул ему. — Но я беру в данном случае просто один из возможных вариантов, чисто умозрительный. Пит, я изъясняюсь достаточно понятным языком?
— Вполне, Алекс, продолжай, — важно заметил Ред- двей. — Мы принимаем твое предположение.
— Не случится ли так, что, скажем проще, фигурант по нашему делу изъявит желание заключить со следствием договор о сотрудничестве, как это нередко у вас практикуется? И после чего ему уже не будет грозить приговор, как у нас говорят, на всю катушку? То есть под верхнюю планку? Это понятно?
— Ты имеешь в виду максимальный срок, положенный по той или иной уголовной статье? Или по совокупности их, да?
— Вот именно. И он в худшем случае отделается относительно легким наказанием. Скажем, испугом.
— Вон ты о чем! — Питер и Генрих переглянулись и рассмеялись. И Реддвей продолжил: — Твой «умозрительный преступник», Алекс, все равно не уйдет от сурового наказания. Нет, не смертельный приговор, да? Но некоторые финансовые преступления в европейском законодательстве часто перевешивают уголовные. Генрих доволен нашим разговором, в котором отчетливо видит профессиональное и… э-э… товарищеское взаимопонимание. Он интересовался, как ты устроился, я объяснил. И теперь, если у тебя есть желание, можно отправляться к его шефу.
«А интересно, как же я устроился и что мог Крафту объяснить старина Пит?» — мысленно ухмыльнулся Александр, помня, что его сумка с самыми необходимыми вещами все еще покоится в багажнике джипа Реддвея. И предложение Питера относительно того, что «Файв левел», или «Пятый уровень», как они всегда скромно и без излишних претензий именовали свою школу, расположенную в Гармиш-Партенкирхене и готовившую специалистов по борьбе с международным терроризмом, готов предоставить ему удобный номер в собственной маленькой и уютной гостинице, в сущности, нереально. От Альпийских предгорий, минуя Мюнхен, до Франкфурта не менее пяти с половиной сотен километров. Значит, остается ожидать, что германская Фемида предоставит ему официальные или какие-то иные апартаменты, приличествующие его званию и положению. Все-таки он — не простой гость, и определенный протокол приема должен быть соблюден.
Питер Реддвей и Генрих Крафт между тем шумно допили свое пиво и, сыто отдуваясь, поднялись, чтобы продолжать, как говорят в России, «государеву службу»… А что, вполне приличные парни!
2
Фемида не подвела. Но и не сильно расщедрилась. Турецкого поселили в сравнительно недорогом отеле недалеко от центра города. Александр Борисович вспомнил, что и во время первого приезда сюда, семь или восемь лет назад, он тоже проживал здесь. Расследовал дело об убийстве известного российского банкира Алмазова, в котором были замешаны дети и бывший супруг Шурочки Романовой, боевой начальницы Славки Грязнова. Тяжелый случился год. И Шурочка погибла. И сам едва концы не отдал…
А принимал его здесь в ту пору герр Ханс Юнге, старший инспектор Франкфуртской уголовной полиции[1].
Номер оказался таким же, как и в прошлый раз: далеко не люкс, обычная комната с прихожей и санузлом, то есть с самым необходимым, и, кажется, еще тогда запомнилось, что он мало чем отличался от своего «собрата» в московской гостинице «Россия». Впрочем, претензий у Турецкого не было ни прежде, ни теперь — он же приехал сюда работать, а не отдыхать. Да к тому же припомнились сказанные тогда слова старшего инспектора о том, что эту гостиницу почему-то предпочитают остальным, коих великое множество, русские туристы. И полиции очень удобно обеспечивать здесь безопасность проживания — практически все находится под ее контролем. Что ж, и это неплохо.
Несколько утомленный перелетом, встречами, пивным баром в Висбадене и, наконец, переговорами с шефом Федерального криминального ведомства Гюнтером Траутфеттером, сухопарым пятидесятилетним мужчиной, напоминающим портретно знаменитого английского киноактера Алека Гиннесса, Александр Борисович с удовольствием принял извинения Питера Реддвея, у которого, оказывается, нашлись и собственные неотложные дела в городе, и он просто вынужден был покинуть «лучшего своего друга Алекса». Господи, какое это счастье — остаться наконец одному! Принять прохладный душ, достать из бара парочку бутылок отличного пива, положить вытянутые ноги на журнальный столик и покайфовать с закрытыми глазами в свое удовольствие!