Черноглазый мальчуган с бритой головой показывал Галине Васильевне сообщающиеся сосуды и со всей серьезностью разъяснял, что вот, мол, как ни наклоняй, а вода всегда на одном уровне. Докторша ахала, изумлялась, делала вид, что не может понять, почему это так. И вконец завладела сердцами детей.
— Вот непонятная, — говорил шустроглазый Иленя, — смотрите: тут озеро. Так? Тут опять другое озеро. Так? Между ними виска. Понятно? В том озере и в этом озере вода одинаково стоит. Потому что виска обе воды соединяет. Нынче-то ясно?
— Ясно, ясно нынче-то, — в тон ответила докторша.
Ребята восторженно захлопали в ладоши.
4
Юрбей не мог успокоиться: как это так, колхоз собираю, по слову Совета делаю, а Совет дать землю, какую нужно, отказывается. Ну, пусть и не совсем отказывается, всё равно, кому охота получить землю худшую, когда есть лучше. У колхоза «Яля илебц» и так пастбищ достаточно. Да и какие там оленеводы, так, голытьба, по полсотни у каждого насчитывается ли. В Юрбеево товарищество всё-таки крепкие хозяева пошли. Один Хабевко привел тысячное Сядеево стадо. Нет, не может Юрбей так просто отступиться от начатого дела. Он не сам придумал, тот же Ясовей подговорил товарищество собрать. А когда до земли дошло, так он супротивничать стал...
А те, кого Юрбей приглашал в товарищество, теперь над ним смеются при случае.
— Ну как, Юрбей, твой колхоз поживает?
— Небось сочные ягельники окружил ты своей тропой?
— О, в Юрбеевых стадах нынче не заведется ни одного сустуя. На земле, которую ему отвел Совет, все станут жирными менуреями...
Не выдержал Юрбей обиды, поехал к Ясовею. Ввалился, не спрашивая, можно ли, прямо в класс.
— К тебе, учитель, большое слово привез.
Ясовей прервал урок, увел Юрбея в свою комнату.
— Говори своё большое слово.
— Как же так получается, учитель? Неуж язык у тебя все равно что у моей лайки! Она и на оленя лает и на волка лает одинаково, и на тебя залает, попадись только ей. Так то лайка...
— Мне непонятно, Юрбей, о чем ты говоришь.
Вместо ответа Юрбей выложил на стол измятые и замазанные клочки бумаги. На каждом клочке стояла тамга — родовое клеймо оленевода.
— Бумаги видишь?
— Вижу.
— Вот Ханзерово пятно, вот Ныхыта, вот Хабевки... Понял?
— Понял, да не совсем.
— Так слушай. Они в товарищество пошли. В том свои клейма на бумагу поставили. Без земли какое товарищество? Почему ты Совету сказал, чтобы нам земли не давали?
Юрбей кипятился, размахивал руками, бегал вокруг стола. Ясовей мягко взял его за плечи, усадил на стул.
— Успокойся, Юрбей. Если передовой в упряжке неспокойный, зарывается, тянет без толку то туда, то сюда, от этого, сам знаешь, плохая езда получится. Что колхоз ты собрать задумал — это очень хорошо. Но что у тебя на чужую землю глаза разгорелись — это плохо. Земли в тундре много, хватит и вашему товариществу без пастбищ колхоза «Яля илебц».
— Им хорошая земля, нам плохая... Так, значит?
Юрбей забрал бумажки с клеймами, сунул в карман.
— Лакомбой...
Он ушел, оставив дверь не закрытой.
5
В Совете Тирсяды не было, она уехала по стойбищам. Туда ко обрадовался приезду Юрбея. Он любил, когда ненцы приезжали в Совет в отсутствие председателя. Им приходилось в таких случаях обращаться к Тудаке и он при этом чувствовал себя начальством, разговаривал с посетителями, подражая во всем своей супруге. Увидев подъезжающего Юрбея, Тудако ушел в чум, выдвинул стол и стал перебирать бумаги, глубокомысленно морща лоб.
— Садись, Юрбей. Закурить-то есть? — такой вопрос, конечно, никак не соответствовал важному виду восседающего за столом Тудаки, но Юрбей не обратил внимания на это несоответствие. Он вынул замшевый кисет, перевитый голубой шелковой лентой, и подал его Тудаке. Тот с достоинством, не спеша, размотал ленту, завернул цигарку почитай в палец — тоньше нельзя по его теперешнему положению. И, посапывая, прикурил от головешки.
— В Совет приехал? — спросил Тудако строго.
— В Совет.
— Важное дело есть?
— Есть дело.
— Рассказывай.
Юрбей замялся. Ведь он приехал к председателю. А раз председателя нет, стоит ли говорить. Он было заикнулся об этом. Но Тудако солидно выпрямился за столом.
— Председателя нет, так я есть. Все одно...
«Кто его знает, может, и все одно», — подумал Юрбей и стал выкладывать перед Тудаком бумажки с клеймами, требуя отвести новому товариществу лучшую землю. Трудно предположить, какое бы решение вынес самозванный председатель, если бы не одна неожиданная случайность. Поправляя дрова на костре, Тудако оперся рукой на Тирсядино лукошко и нечаянно опрокинул его. Из лукошка выкатилась печать. Видно, Тирсяда забыла взять её с собой... Тудако долго не раздумывал. Он подгреб бумажки с клеймами поближе, подул на печать по примеру Тирсяды и начал прикладывать ее поочередно на бумажки. Припечатав все бумажки, торжественно протянул их Юрбею.
— На. Всё в порядке. — Немного подумал и добавил: — Дай закурить.
Юрбей не знал, верить или нет своему успеху. Но на бумажках стояла настоящая печать с серпом и молотом. Сомнений быть не могло. Юрбей на этот раз очень аккуратно сложил бумажки и спрятал их в карман. Прощаясь, он сказал:
— Ты, Тудако, большой начальник, надо быть. А я и не знал.
«Я и сам не знал», — хотел ответить Тудако, но вовремя проглотил слюну. Он только кивнул головой.
Желание отпраздновать свою победу толкнуло Юрбея на обратном пути привернуть в школу. Он предстал перед изумленным Ясовеем, протягивая ему бумажки с клеймами.
— Вот смотри, нашлись начальники выше тебя...
Ясовей не мог понять, откуда и зачем появились печати на этих клочках. Тирсяда поставила? Но для чего?
— Для чего это? — спросил он Юрбея.
— Ишь, не знаешь! Печать поставлена. Теперь возьмем лучшую землю. Ты теперь против печати-то пойдешь ли? — торжествующе спросил он.
Ясовей открыл ящик стола, бросил туда клейменые бумажки, запер на ключ. Подошел вплотную к Юрбею. Тихо сказал:
— Пойду и против печатей, Юрбей, если они сглупа поставлены. Пусть бумажки у меня полежат. Съезжу в Совет, все выясню, тогда отдам.
Юрбей стоял, опустив руки, в совершенной растерянности.
6
Пастухи товарищества «Яля илебц» стали примечать, что к их стаду частенько начал наведываться охотник Вынукан. И хоть ловушки его стояли неблизко, он не боялся давать порядочного крюка, чтобы заглянуть к колхозникам. В русских деревнях говорят: десять верст — не околица. Для Вынукана подчас не был околицей пяток оленьих перегонов. Приедет, табачком побалуется, поговорит о погоде, на оленье стадо товарищества посмотрит и укатит обратно. Пастухи сперва недоумевали, зачем ездит, чего подглядывает! Потом привыкли, не стали обращать внимания. А Вынукан ездил не зря. Душой чуял седой оленевод, что старой жизни подходит конец, что новая жизнь, как ты от неё ни бегай, всё равно настигнет. А всё-таки страшновато расставаться со старым, обычным. Ведь кто его знает, какое оно новое-то. Большую бумагу в школе видел — ничего, вреда не получилось. Ребят отдал — пусть учатся, грамотными станут, сами в говорящей бумаге разберутся. Попробуй их тогда купец опутать — не выйдет. В баню сходил — ничего страшного, чистым стал, кости распарил, легче сделалось, вроде совик сбросил. Хорошо так-то. А вот идти ли в колхоз — решить трудно. Ясовей советует, Голубков советует. Умные люди зря не скажут. А как это своих оленей отдать, чужих оленей пасти — в голову не входит, не так она устроена или мала, что ли? Получается всё равно что к Сядей-Игу в батраки поступить, все жилы вытянешь, а добра не наживешь. Так или не так? И оленей своих отдавать жалко. Кабы легко их заводил, без труда и горя. А ведь всю силу положил, чтобы дети не безоленными выросли. Невелико стадо, а своё. Подрастут ребята, не ветер вокруг чума гонять будут — олени есть, свои олени. И пища будет, и одежда, и по тундре не пешком пойдут. Как же отдать ни за что ни про что своих оленей в колхоз!