— Уитанни, не убивай! — крикнул я, проклиная глубокий снег, который не давал мне бежать быстрее. — Постой!
Гаттьена стояла над бесчувственным охотником, тяжело дыша и роняя окрашенную кровью слюну с морды. Я присел над поверженным орденцем, начал хлопать по щекам. Тот, наконец, открыл глаза, и его красную, измятую, заросшую редкой бородой физиономию исказил ужас.
— Убери ее! — взвыл он. — Во имя Вечных!
— Уберу, если ответишь на пару вопросов, — сказал я, ухватив его за ворот. — Только правдиво, ублюдок, иначе сдохнешь страшной смертью.
— Все скажу! Все!
— Вас Лёц послал, так?
— Да, господин. Несколько групп. Они ищут тебя.
— Где де Клерк?
— Господин, я не понимаю, о чем вы!
— Менестрель, которого Лёц забрал из Вальфенхейма. С ним еще девушка была. Говори!
— Бард и девушка? О, помню, помню, господин. Я видел их.
— Где они? — Я изо всех сил тряхнул орденца, занес посох.
— Постойте, постойте, не убивайте! Я скажу. Они в Волчьем…
Охотник не договорил — за моей спиной грянул выстрел, и раздался жалобный, почти человеческий, стенающий крик Уитанни. Я обернулся, увидел, что моя гаттьена как-то странно, судорожными рывками, ползет по снегу к охотнику, пытающемуся выбраться из-под мертвой лошади, и в руке у охотника — дымящийся пистоль. Я побежал к нему, чтобы добить подонка, но Уитанни добралась до стрелявшего раньше меня и снесла ему лапой лицо и половину черепа. А потом бессильно повалилась в снег и задышала тяжело и часто.
— Уитанни! — Я опустился рядом с ней, начал ощупывать, чувствуя, как сотрясают ее тело судороги. — Уитанни, что с тобой? Уитанни!
Я нашел только одну рану, точнее нащупал — над левой передней лапой, в плече. Странно, но крови совсем не было, только плотная шишка. Когда я надавил на нее, гаттьена вскрикнула. Я похолодел. Господи, неужели опять яд?
Я повернулся к охотнику, о котором почти забыл, и вовремя — негодяй, оправившись от ужаса и решив, что пришел его черед разобраться со мной, дотянулся до своего самопала и трясущимися руками насыпал на полку порох из пороховницы. Я так врезал ему по черепу, что посох едва не вылетел у меня из рук.
Теперь все мои мысли были об Уитанни. Пока я разбирался с последней вальгардской сволочью, моя девочка перевоплотилась и я, глядя на то, как судорожно и тяжело она дышит, подумал, холодея всем телом, что гаттьены, наверное, всегда превращаются перед смертью в людей. Я вспомнил, как пытался спасти Уитанни в ту ночь, когда мы познакомились с ней, и больше не мог сдерживаться. Горло у меня перехватил спазм, и слезы хлынули из глаз.
— Нет, не надо! — шептал я, прижимая голову Уитанни к груди. — Нельзя! Най хенна, Уитанни! Най хенна! Не бросай меня!
— Больно, — прошептала она.
— Сейчас! — Я скинул с плеча сумку с той решимостью, которую дает только беспросветное отчаяние. Вывалил на снег содержимое. Открыл футляр с инструментами, ухватил ланцет. — Будет больно, любовь моя, но ты сильная.
Она что-то шепнула — я не расслышал что. Подложив ей под голову свою куртку, я раскрыл плащ Уитанни и увидел рану в левом плече. Ее окружал вздутый синеватый отек, от которого на левую руку и вниз, к левой груди, протянулись странные, похожие на тонкие ветвистые корни, отростки. Кожа вблизи от раны выглядела как тонкий полупрозрачный пластик, сквозь который я мог видеть проходившие под кожей кровеносные сосуды. И смутные контуры конической пули, засевшей в тканях. Странно, что нет ни капли крови. Отчаяние вновь охватило меня — если это яд, у меня нет противоядия. И настойки лигрох нет. Ничего нет.
Я вылил на рану остатки приготовленного на спирту желудочного эликсира, и Уитанни застонала. Это, как ни странно, вернуло мне надежду: если она чувствует боль, значит, странный яд еще не впитался в ткани. Надо скорее извлечь пулю.
Я заметил, что зловещие отростки продолжают удлиняться, один уже достиг локтя. Решившись, я расширил рану и начал нащупывать пулю. Уитанни заскрежетала зубами, на лбу у нее выступила испарина.
— Терпи, милая, терпи, — шептал я, — солнышко мое, киса моя, красавица… Если больно, это хорошо. Это ты еще жива. Сейчас, я только…
Лезвие ланцета скрипнуло по металлу. Я осторожно начал выталкивать пулю из раны, молясь, чтобы Уитанни хватило сил и мужества вытерпеть и эту процедуру. Вот она, проклятущая!
Уитанни дернулась, застонала. Я смотрел на пулю, вроде бы самую обычную, и волосы у меня шевелились, как живые.