— Ты не болтай, лучше таз подержи, — велел я.
Я кусочком смоченной в спиртовом эликсире ткани стер с пухлой руки женщины грязные разводы, осторожно вскрыл вену, и мужик испугался. Он так смотрел на кровь, натекающую в тазик, что мне на какое-то мгновение даже стало его жалко. Я забыл, что передо мной два мелких и жадных стервятника, строящих свое благополучие на войне и беде других людей.
Женщина застонала, пошевелила головой — видимо, терзавшая ее головная боль начала утихать. Мужик теперь смотрел на меня с почти собачьим обожанием.
— Поправится теперича? — спросил он с надеждой.
— Может и поправится. Все, достаточно, — я начал перевязывать руку. — Не вздумай ей вино давать, ее это убьет.
— Благодетель! — всхлипнул мужик. — Молиться за тебя буду.
— Молиться не обязательно, а вот заплатить бы надо. С тебя два риэля, любезный.
— Два риэля? — Мутные глазки мужика сразу подернул холод. — Это за что, благодетель? За один надрез?
— За лечение. Работа ответственная, так что все по-божески.
— А может, пожалеешь? Мы люди бедные, в скорби и убытке пребывающие. Один риэль, милостивец.
— Ладно, черт с тобой, — я протянул ладонь. — А то жена узнает, сколько ты за ее выздоровление заплатил, прибьет тебя.
Коробейник закивал, начал рыться в складках своего кушака, вытащил потрепанный кожаный кошель, долго скреб в нем пальцами, подслеповато щурясь в полутьме фургона и наконец, вручил мне несколько серебряных монет.
— Здесь только полриэля, — сказал я, позвенев монетками в кулаке. — А ладно, плевать. Идем, Уитанни.
Мужичок, охая и кряхтя, вылез вслед за нами из фуры, несколько раз поклонился нам, продолжая бормотать что-то про «всем Вечным за тебя, милостивец, молиться буду», потом залез на козлы, и фура покатила дальше по весенней грязи на север. Я смотрел ей вслед и усмехался.
— Могу себе представить, как этот пройдоха сейчас радуется, — сказал я Уитанни. — Он ведь уверен, что обдурил нас. Не заплатил лишнего.
— Какая неприятная женщина, — поморщилась Уитанни. — От нее ужасно пахнет.
— Она болеет. От жадности ее болезнь, но неважно. И еще Бог шельму метит.
— Что это значит, Кириэль?
— Это значит, что я хочу есть, и нам надо идти дальше. — Я прижал Уитанни к себе, и мы поцеловались. — Все никак не могу привыкнуть, что ты не превращаешься в гаттьену.
— Уитанни бьенагат буанн, — заявила моя красавица и засмеялась.
— Ага, даже не сомневаюсь, — ответил я, и мы, обнявшись, пошли дальше по размокшей, согретой весенним теплым солнцем лесной дороге.
До Эзера мы добрались за два часа, с самым началом сумерек. Местная таверна оказалась большой и ухоженной, а главное — при ней были гостевые комнаты, и беспокоиться о ночлеге нам не пришлось. За пять серебряных монет мы с Уитанни получили кувшин хорошего сидра, каравай превосходно выпеченного ноздреватого хлебушка, по большой миске чудесного куриного супа с клецками и почетное место рядом с камином. Пока мы ели, корчма постепенно наполнялась народом. Большей частью это были пожилые мужчины в мехах и коже, пришедшие скоротать вечер за кружкой эля или медовухи. Некоторые из них, проходя мимо нас с Уитанни, касались пальцами своих шляп или беретов, и я отвечал на приветствия. Народ в Эзере оказался вполне дружелюбным.
Мы не спеша поужинали, и я собирался было предложить Уитанни отправиться на отдых, но тут в корчме появился человек, которого собравшиеся встретили очень оживленно.
— Петер-Певец! — разнеслось по всей таверне. — А мы тебя ждем, Петер!
Петер, молодой длинноволосый человек вполне артистического облика, одетый в щегольской малиновый колет и цветные шоссы, обошел весь зал, приветствуя собравшихся, потом забрался на один из столов, вытащил из бархатного чехла на поясе бубен, и представление началось.
— Друзья мои, почтенные жители деревни Эзер! — провозгласил Певец, позвенев своим бубном. — Душевно рад, что вы собрались послушать меня, только плохо, что вы не взяли с собой своих дочерей и жен, чтобы я мог приударить за ними! Или вы сделали это специально? Не затем я шел по раскисшим дорогам от самого Набискума, чтобы смотреть на ваши бородатые деревенские рожи.
Ответом нахальному скомороху был дружный хохот — у жителей Эзера с юмором было все в порядке. Певец между тем начал рассказывать последние новости. О восстании в Набискуме, о том, как король Готлих собрался походом на Саратхан, но утонул в реке, после чего великая вальгардская армия позорно разбежалась, но главное — о большом пожаре в королевском дворце в Вортиноре.