Оставалось несколько минут до начала радиоконцерта. Лы и Моан еще продолжали работать, остальные перебрасывались шутками. Какой-то сапер, не теряя времени, уселся у порога на корточки и старательно сверлил дырки в бамбуковой трубке, мастеря себе дудочку. Двое зенитчиков в углу, привалившись друг к другу, дремали.
Лы уже готовился перейти на волну связи с ансамблем. Он заметил, что парень, сидевший у порога, взглянул на него с улыбкой и кивком головы спросил, скоро ли начнется. Лы кивнул в ответ и обвел глазами собравшихся бойцов. Какими прекрасными и какими родными показались ему эти восемнадцатилетние парни с пропыленными, порыжевшими от висевшего в воздухе краснозема волосами, с заострившимися лицами и глубоко ввалившимися глазами!
Из наушников донесся знакомый хрипловатый голос руководителя ансамбля:
– Здравствуйте, товарищи!
– Они? - тихо спросил Моан, передавая трубку Лы.
– НП-1 слушает! - сказал Лы. - Мы уже собрались. Здравствуйте, товарищи!
Он приладил наушники и разбудил двух задремавших зенитчиков. В землянке послышался чистый и звонкий женский голос:
– Дорогие товарищи! Сегодня наши песни будут звучать для вас. Слушайте нас, дорогие наши герои!
На лице Лы появилась смущенная добрая улыбка; он будто видел, как где-то там, далеко, перед такой же рацией, стоит женщина-хореограф, сложив на груди красивые точеные руки, а за ее спиной - Хиен, которая готовится петь для всех, кто сегодня собрался здесь, и для него.
7
После взятия Кхесани нашими войсками Комитет освобождения поручил старому Фангу агитировать население, согнанное в «стратегические» деревни, возвращаться в освобожденную зону. Каждую ночь, проводив очередную группу к своим, старик вспоминал о сыне, оставшемся в Таконе, вспоминал с горечью и ненавистью, и все же в глубине его души нет-нет да и шевелилась жалость.
Новая жизнь продолжала свой стремительный бег, подобно бурлившему через пороги, не знающему устали горному потоку. По всем тропам в окрестных джунглях вот уже больше месяца нескончаемым потоком двигались горцы, возвращавшиеся в родные места. В основном это были женщины и дети. И во главе каждой такой группы постоянно шествовал высокий, суровый, молчаливый старик, с неизменной глиняной трубкой в зубах, в защитной форме Освободительной армии и с американским брезентовым подсумком на плече.
Поднимались одно за другим новые села. Над горными склонами, выжигаемыми под поля, клубился сероватый дымок, часто смешиваясь со зловещим облаком от взрыва бомб. Однако новая жизнь пускала корни, и новые зерна, брошенные в горное поле, обещали дать урожай. В наспех построенных домах вокруг теплого очага уже собирались семьи…
…В середине марта в Комитет освобождения привели бывшего солдата марионеточной армии, вернувшегося в родное село в районе Копланга. Худощавый, низкорослый, с маленькими муравьиными усиками на лице, он сидел на длинной скамье, сколоченной из двух бревен, и курил здоровенную трубку, а его мать, дряхлая и оборванная старуха, не посмев войти, осталась на улице и пристроилась прямо на земле, поблизости от входа, под большим деревом. Черные, скрюченные ее пальцы то теребили цепочку, висевшую на шее, то сами собой складывались в молитвенном жесте.
Старый Фанг смотрел на густые жесткие волосы сидевшего перед ним парня, который, не переставая, грыз мундштук трубки.
– Где ты служил?
– В Таконе.
– Взят в плен во время вылазки?
– Так точно.
– Нашим солдатам все сказал, что знал?
– Да, все.
– Зачем грызешь трубку? Или жуешь что?
– Привычка такая, резинка жевательная во рту, - скривился в улыбке солдат.
– Выплюнь-ка эту американскую дрянь и разговаривай со мной по-человечески! - сердито сверкнул на него глазами Фанг. - Отвечай, намерен человеком стать или нет?
Старый Фанг невольно начал злиться. Старуха, сидевшая перед входом, поспешно сложив ладони у лица, стала отбивать поклоны и, едва волоча тело, подползла к старому Фангу, с плачем кланяясь в пол: бедная женщина, видимо, решила, что старик комитетчик бросит ее сына в тюрьму.
Старый Фанг принял ее, усадил на скамью рядом с сыном и, чтобы успокоить женщину, сказал, что у него самого сын служит в марионеточной армии и сейчас находится в окруженном Освободительной армией Таконе. Постепенно выяснилось, что солдат знал Киема: он служил вместе с ним в роте, входившей в состав передового охранения американской базы в Таконе. Они стояли вплотную к линии заграждений, но потом его как «потерявшего боевой дух» перевели в другую часть, и он потерял Киема из виду. О сыне старого Фанга солдат говорил с большим уважением, рассказал, что тот получил звание старшего сержанта, что американцы доверяют ему и часто посылают за линию заграждений разбрасывать мины и добывать сведения о противнике, что в последнее время ходили слухи, будто он получил под свое начало взвод. С того дня старый Фанг стал еще мрачнее. Все чаще сидел он в полном одиночестве, и ему ничего не стоило теперь без всяких видимых причин прийти в сильное раздражение. Однажды он велел Сием испечь рисовых лепешек и, взяв охотничье ружье и трофейный подсумок, стал собираться в дорогу.