Он посмотрел на часы и принял решение. В запасе у него оставалось еще минут двадцать, а то и все полчаса, но пробке конца не предвиделось. Федор Филиппович преодолел искушение отчитать водителя за то, что тот, как последний чайник, ухитрился увязнуть в пробке, и ограничился коротким приказом:
— Давай к обочине.
— Зачем, товарищ генерал? Выйдем из своего ряда — застрянем надолго. Пока обратно вклинишься… Может, потерпите?
— Я тебе что сказал? — нахмурился Потапчук. — Живо к тротуару!
— Есть, — нехотя сказал водитель, всем своим видом выражая недовольство. Как и все водители, в глубине души он считал, что пассажир, независимо от воинского звания и должности, должен тихонько сидеть на отведенном ему месте, сопеть в две дырки и терпеливо ждать, когда его, бесполезного, благополучно доставят к месту назначения. Ну, в крайнем случае пассажир может сгодиться на то, чтобы развлечь водителя разговором о погоде и последних новостях внутренней политики — только на это, и ни на что больше. — Только, товарищ генерал, — продолжал он, останавливая машину у бровки тротуара, — потом не говорите, что это из-за меня вы на встречу опоздали.
— А то из-за кого же? — удивился Потапчук, держась за дверную ручку и стоя одной ногой на бордюрном камне. — Кто, если не ты, в час пик на Кутузовский выехал? Как будто боковых улиц не существует… Карту купи, деревня! — заключил он.
— «Джентльменов удачи» не вы один смотрели, — буркнул ему в спину водитель. Демократичные манеры и отходчивый характер генерала Потапчука были хорошо известны всем сотрудникам ведомственного гаража, из-за чего Федор Филиппович постоянно страдал. — Дерево ему нужно… вот такое…
Водитель растопырил пальцы обеих рук, изображая пальму. Генерал, который уже наполовину вылез из машины, грозно обернулся.
— Поговори у меня. Живо в таксисты загремишь! Набьешь на своего «жигуленка» трафарет «Эх, прокачу!» — и вперед, пьяных братков из кабака в кабак возить…
— Я-то не пропаду, — не полез за словом в карман водитель, — братва хотя бы платит по-человечески. А вот вас, товарищ генерал, кто тогда возить будет?
— Товарищ Сталин говорил, что незаменимых людей нет, — наставительно произнес Федор Филиппович. — И вообще, я тогда пешком ходить стану. Раза в три быстрее получится. Все, хватит, некогда мне с тобой болтать. Когда это безобразие кончится, приезжай… ну, сам знаешь куда. Я там буду. Припаркуйся где-нибудь и жди.
— А долго ждать?
— Сколько надо, столько и жди. А замечу, что халтуришь, тебе небо с овчинку покажется, так и знай.
— Есть, — повторил водитель еще более недовольным тоном.
Водитель был пожилой, всего лет на пять моложе Федора Филипповича, и водил закрепленную за генералом Потапчуком «Волгу» уже очень долго — лет восемь, наверное, а то и все девять. И все эти годы они с Федором Филипповичем препирались и бранились, получая от этого обоюдное удовольствие, которое оба старательно скрывали даже от себя самих. Правда, скрывать что-то от других порой бывает сложнее, чем от себя, и про генерала Потапчука с его водителем частенько говорили: «Милые бранятся — только тешатся».
Однако сейчас привычная перебранка не доставила Федору Филипповичу никакого удовольствия. Этот словесный пинг-понг сегодня казался частью какого-то бессмысленного и надоевшего, но при этом строго обязательного ритуала — как, впрочем, и все остальные действия, которые генералу приходилось производить на протяжении последних трех недель. Ритуальные телодвижения начинались с момента пробуждения и заканчивались поздно вечером там же, в постели, щелчком выключателя укрепленного над генеральской кроватью бра. Все это, по мнению Федора Филипповича, было пустой тратой времени — буквально все, за исключением операции «Песок», в разработке и осуществлении которой он теперь принимал самое живое и деятельное участие. Увы, пресловутая операция была еще очень далека до завершения и сейчас находилась в стадии, которую Федор Филиппович ненавидел всеми фибрами души, — той самой стадии, когда все, что можно было сделать, уже сделано и остается только терпеливо ждать, мучительно гадая, все ли ты сделал правильно и верны ли были твои расчеты и предположения.
Раскаленный асфальт дышал жаром, как будто там, под землей, в тоннелях метро, кто-то оборудовал доменную печь. Федор Филиппович, придерживая локтем неизменный портфель, чуть-чуть ослабил узел галстука и поспешно укрылся в жиденькой тени лип, распустившаяся листва которых успела изрядно запылиться. Он зашагал вперед, раздраженно чувствуя, как размокает от пота крахмальный воротничок белой рубашки. Под мышками тоже было горячо и мокро, и это не прибавляло Федору Филипповичу хорошего настроения.
Идти было совсем недалеко, квартала четыре. В общем-то, отпускать машину не имело смысла, генерал почти не сомневался, что водитель окажется на месте раньше его и потом не преминет высказаться по этому поводу. Но сидеть в душном салоне автомобиля, изнывая от нетерпения, было превыше его сил, потому он и решил немного пройтись пешком. Когда идешь, затрачиваешь хоть какие-то мускульные усилия, создается приятная иллюзия занятости: вроде бы делаешь что-то, двигаешь что-то вперед. Да так оно и есть на самом деле — ты действительно что-то двигаешь, даже если это «что-то» — твое собственное тело…
Офис Николая Степановича Корнеева располагался в старом шестиэтажном здании, которое, как понял Федор Филиппович, целиком сдавалось внаем различным фирмам и организациям. Следуя полученным по телефону указаниям, генерал вошел во двор, отыскал нужный подъезд и внимательно изучил укрепленную на стене рядом с дверью табличку с номерами офисов. Он набрал трехзначный номер на вмонтированной в железную дверь панели, нажал кнопку звонка и, подняв голову, поискал под бетонным козырьком навеса следящую камеру. Камеру он так и не нашел — надо полагать, она была хорошо замаскирована. «Чтобы не свистнули, — решил генерал. — Россия! Если ставишь видеокамеру, чтобы следить за порядком, рядом непременно нужно ставить омоновца с дубиной, чтобы следил за видеокамерой, а то ее непременно сопрут или просто сломают от избытка энергии…»