Петр знал, что шел через границу не один, что на другом участке, неподалеку от реки, прорывался через кордон другой человек, по сути, его задача была отвлечь пограничников от Песчаной косы, где пробирался он, Петр. Что сталось с тем человеком? Удалось ли ему прорваться? Впрочем, ему все равно, главное — он сидит в доме отца. А Коршун никуда не денется…
Петр задумчиво курил. Аким не сводил с него глаз. И радовался он, что сын не утонул, но радость была какой-то настороженной, вроде Петька и не Петька. Разве что глаза как были веселые, так и есть, а все остальное — и лицо, и голос, и улыбка стали чужими. Аким встал, задернул на окнах занавески.
— Ну, рассказывай, где жил эти три года? — Аким уселся на свое место. — Неужто не мог дать знать, что живой, а? Я-то ездил на Север, на твои похороны. Капитан судна заявил, что твоя смерть спасла тебя от тюрьмы.
Брови у Петра дрогнули.
— А еще что он говорил?
— Запамятовал, — махнул рукой Аким. — Человек он, как я понял, строгий, но справедливый. Ну а как же ты катер угробил?
Петр рассказал все как было, ничего не утаил. У Ольги, его девушки, был день рождения, спешил к ней, а на море туман все окутал. Что делать? Он предложил боцману идти, тот согласился, потому что тоже торопился домой — дочь Лена уезжала в пионерский лагерь.
— Шли ночью, — голос у Петра звучал твердо, и Аким понял, что сын говорит правду. — Я сам встал за руль. И вдруг по носу увидел подводную скалу. Сначала подумал, что она мне почудилась, и не сбавил хода. Но вот с криком взлетели чайки, и я понял, что это скала. Резко застопорил ход, но было уже поздно. Катер глухо ударился носом о базальт, да так, что раскололся надвое. Крики утопающих… Это страшно, отец. У меня мороз по коже прошел… Очнулся я в воде. Криков уже не было, и я понял, что все погибли вместе с катером. Что делать? И тут я увидел неподалеку от скалы зеленый огонек. Вспомнил, что это маяк, и поплыл к нему… — Петр умолк, попросил дать ему чего-нибудь попить. Аким налил стакан молока. Тот выпил залпом, потом продолжил: — До утра, значит, я сидел на берегу. А утром увидел катер с рыбаками, сказал им, что перевернулся на шлюпке. Они дали мне спички, пустой деревянный ящик, я развел костер и согрелся. Вот так, отец… — Петр умолк, потупил глаза.
— А потом? Куда ты уехал? Почему не явился в порт? Ведь тебя ждали на «Ките».
— Ты не знаешь почему? — Петр криво усмехнулся. — Меня бы судили. Дали бы лет десять, не меньше. Я не должен был, не имел права выходить в море в туман. Надо было подождать до утра. А я не мог ждать. Понимаешь? Не мог, и все тут… — Он сделал паузу. — Это во всем виноват капитан Капица. Я его, гада, век не забуду. Перед этим мы рыбачили в море, и он отстранил меня от вахты, грозился под суд отдать за то, что я самовольно повел судно по другому курсу. Вот так, отец…
Помолчали. Потом Петр спросил:
— Оля к тебе не приезжала? Я ей адрес давал. Не знаешь, где она?
Отец нахмурился:
— А чего это я должен знать, где твоя знакомая? Я ее ни разу не видел. Правда, капитан говорил, что на другой день, как ты разбился на катере, она собрала свои вещи и уехала.
— Куда? — насторожился Петр. — Мне надо ее найти. Очень надо…
— Я спрашивал хозяйку, Марью Федоровну, но та не знает, куда она уехала. — Аким поглядел на сына. — А теперь-то зачем она тебе? Не жена ведь, а так…
— Я любил ее, отец.
Аким усмехнулся, качнул головой.
— Ты говорил, что и Зою, Марфину дочь, полюбил, а как все вышло? Переспал с ней в траве, пообещал жениться, а сам укатил на море. Кстати, Зоя теперь замужем, дочь у нее… Ну а ты, где ты был все это время? — вновь спросил отец. Он успел заметить, что Петр что-то утаивает, сидит в комнате настороженно, как на иголках, и все прислушивается, поглядывает на дверь, а когда во дворе залаял Серко, гремя длинной цепью, он выглянул в окно и облегченно вздохнул.
— Мимо двора пробежала чужая собака, а я испугался, думал, что к нам кто-то идет. — Он с минуту помолчал. — Отец, я скажу тебе, где я был. Я уехал на Дальний Восток, там и работаю. Кем, да? Грузчиком в порту. Прошло три года после гибели катера, пройдет еще года два-три, и я дам о себе знать. Меня уже не смогут привлечь к суду за давностью преступления. Вот так, отец. Я все рассчитал. Может, это кажется нелепым, но я все рассчитал. Мне было тяжко жить вдали от тебя, я плакал ночами. Но дать о себе знать никак не мог. Меня ведь никто не ищет, я лежу где-то на дне моря. — Петр при этих словах захохотал. Акиму даже страшно сделалось от его смеха. Но вот Петр перестал смеяться, лицо его стало хмурым, а глаза холодными и колючими. Он прошелся по комнате и, выпив горячего чая, который вскипятил ему отец, сказал: