— Может, покаяться тебе? — голос, у Акима дрогнул, надломился. — Пошел бы в милицию и во всем сознался. А?
— Что мелешь, батя? Меня к стенке тут же поставят. Нет, я хочу еще жить… Ну, не поминай лихом. — Петр пожал отцу руку. Она была холодной, как лед. — Может, проводишь?
— Куда? — машинально спросил Аким.
— До старого дуба.
— Можно.
Старый дуб… Это было самое несчастливое место неподалеку от Зорянки. Не раз здесь тонули дети, летом исчез бригадир. В прошлом году он вернулся из армии, служил в десантных войсках, и смелости ему не занимать. Пришел под вечер со своей девушкой, разделся, нырнул с обрыва, и больше его не видели. Девушка глядела на густо-синюю воду и ждала, что вот-вот любимый вынырнет, а он так и не появился на воде. На другой день всю реку обшарили рыбаки, но поиски ничего не дали. И только спустя неделю, когда рыбаки тянули есть, вместе с рыбой они вытащили на берег труп.
Они шли молча. Вот и старый дуб. Веток на нем как пальцев на руке, но ветки толстые, крепкие.
— Покурим, батя? — Петр достал папиросы, подошел к самому обрыву. Внизу сонно ворочалась Зорянка. Вода блестела под луной, блестела как море на Севере, и впервые за все это время Петр вспомнил судно, капитана Капицу и Ольгу. И сказал грустно:
— Знаешь, а я любил Ольгу. Но теперь она умерла во мне. Все умерли: и капитан, и море, и Ольга… Ты слышишь, батя?
Аким стоял чуть поодаль от старого дуба, опершись на ружье. Он молчал. Так и стояли они один против другого, отец и сын, и каждый думал о чем-то своем. По небу прокатилась яркая звезда и тут же угасла.
— Кто-то где-то умер, — сказал Петр, вспомнив народное поверье.
«Может, еще кто-то умрет…» — вздрогнул Аким и перекинул ружье через плечо.
— Ну, мне пора, батя, — напомнил Петр. — Давай обнимемся на прощанье.
Аким подошел к сыну. Зорянка тускло блестела под луной.
— Значит, ты, батя, заявишь на меня? — спросил Петр, гася пальцами папиросу.
— Совесть так велит. Я даже на фронте, в пекле огня, ее не потерял, свою совесть, а ты хочешь, чтобы я смолчал? Нет, Петька, пути у нас с тобой разошлись. Теперь у тебя одна дорога — кровавая. А моя дорога — чистая.
— И тебе не жаль меня?
— Для меня, Петька, ты умер.
— Ладно, пусть умер. А проститься мне позволь. Может, больше не увидимся.
Они обнялись. Петр крепко прижал отца к себе, а потом вдруг резко оттолкнул назад. У Акима подломились ноги, и он упал. Глянул вниз и весь похолодел: он был на краю обрыва, вот-вот свалится. А Петька стоял у старого дуба. Чего он стоит? У Акима из-под ног уплывала земля. Он сползал вниз. Аким представил, как сорвется с обрыва, и от злости заскрипел зубами. Закрутит его вода, понесет на глубину. Нет, Аким не боялся смерти. На войне он к ней привык, не раз ходил с ней в обнимку, но судьба даровала ему жизнь.
«Ты, Петька, не спеши уходить, — мысленно приказывал он сыну. — Ты рано торжествуешь победу. Я не умру, потому что мне надо еще пожить… Потерял ты свой дом и право ходить по земле. Приговор тебе я уже вынес. Вот только выберусь наверх…»
У Акима стала кружиться голова, и он хрипло сказал сыну:
— Петька, дай руку!
Сын молча стоял у старого дуба. Аким не понимал, почему он стоит, почему не подает ему руку. И вдруг в его памяти ожили слова Петра: «У меня, батя, и на тебя не дрогнет рука!»
«Он хочет меня убить», — пронеслось в голове Акима.
Он старался дотянуться до ветки старого дуба, которая свисала к самому обрыву. Правая нога Акима уперлась во что-то твердое, видно, корень старого дуба. Он оглянулся… За спиной плескалась Зорянка. Если бы дотянуться к ветке.
— Сынок, дай руку!
Петр по-прежнему стоял как вкопанный. Стоял и молчал. Потом он бросил: «Прощай, батя!» И зашагал прочь. Он уходил… Он все рассчитал: еще минута-две, силы отца иссякнут, и он сорвется с обрыва. Люди скажут: «Охотился Аким на уток и сорвался в Зорянку». Хитро все рассчитал Петька. И какое же у него сердце, если отца родного?..
Аким сжался в комок, собрался с последними силами и всем телом рванулся к ветке старого дуба.
— Родная моя веточка, — шептал Аким, — не ломайся, не дай погибнуть. Не дай мне сорваться с обрыва.
Аким поднатужился и другой рукой схватился за ветку. Она сильно нагнулась, но не треснула. Аким выбрался наверх, встал, отдышался, потом снял ружье. Черная фигура сына удалялась. Аким побежал за ним.
— Сынок, куда ты? Постой. Дай тебя расцеловать на прощание.
В лунном свете на фоне посветлевшего горизонта он увидел, как черная фигура остановилась, замерла. Аким отдышался, еще громче крикнул:
— Сынок, погоди.
Петр остановился.
«Вот черт старый, выполз наверх», — подумал он и полез в карман за пистолетом. А когда отец подошел к нему близко, метров на десять, он крикнул:
— Стой!
Акима словно оглушили обухом.
— Батя, я тебя люблю, — сказал Петр, — но я тебя должен убрать.
Пистолет холодно блеснул в лунном свете. И тут Аким понял, что больше отступать некуда. Он ловко вскинул ружье и выстрелил.
Петр упал без крика. Падая, он схватился рукой за грудь. Когда Аким подошел, он уже не дышал.
— Ну вот, сынок, и все! Сам ты себя загубил!
Аким почувствовал, как из его глаз брызнули горячие слезы, молча поплелся к лодке.