Максим долго молчал. Молчал и Громов. Над бухтой спустилась ночь. Корабли и суда включили огни, и бухта словно осветилась изнутри. Играла музыка, и чей-то задорный голос пел: «Море в далекие годы пело мне песни как мать, море меня научило грозные бури встречать…»
Максим встал, прошелся по комнате. И тут Громов увидел, что его друг хромает на правую ногу.
— Что у тебя? — настороженно спросил он.
— Это? — Максим ударил ладонью по правой ноге, и под штаниной что-то хрустнуло. — Былое быльем заросло, Феликс… В горах обвал был, ногу мне поломало. Но я освоился с протезом. И ничего — даже бегать могу. А Люся… Люся жалеет меня, говорит, что в жизни я невезучий… Ну а как твою жену звать-то?
— Аня… — В окно светил косяк месяца, и лицо Громова было каким-то загадочным. Видно, в его душе шла борьба.
Максим подошел к нему так близко, что Громов увидел в его глазах блеск.
— Море в далекие годы пело мне песни как мать… — тихо проговорил он слова песни, и такая грусть прозвучала в его голосе, что у Громова защемило на душе. — Так оно и было, Феликс. И теперь я не могу равнодушно смотреть на море. Я вот вчера был в порту, и там стоял пограничный корабль. Увидел его, и поверь — так сердце заколотилось, что едва не хватил приступ. Ты счастливый, Феликс. Ты видишь море. Это же твоя жизнь!..
— Может, и жизнь, я не знаю. — Громов хотел ответить другу какой-то колкостью, потому что его вопрос задел за живое, но раздумал и сказал без обиды: — Ты, друг, не завидуй… У каждого свое дело. У меня — море, у тебя — горы. А то, что на протезе ходишь — прости, не знал. И обиды на меня не таи — сам ведь сбежал куда-то и вот уже сколько лет не давал о себе знать. Не было еще случая в моей жизни, чтобы я покривил душой. Надеюсь, и не будет. О тебе я всегда помнил, честное слово, помнил! И не потому, что несчастье тебя постигло и ты навсегда ушел от морской границы. Нет, не потому. Я к тому, что ты живешь где-то за тысячи километров, а люди помнят тебя.
Максим долго молчал, сидя у окна. А потом сказал:
— Знаешь, я часто вспоминаю Аню. Где она, что с ней? Ведь я тогда был не прав. Ты не видел ее больше? Меня все еще терзает совесть… Так хочется видеть ее! Вот как тебя. Долгое время разыскивал ее, но, может, ты слыхал о ней что-нибудь? Ну, не молчи, Феликс, слышишь? Я не могу видеть твое каменное лицо. И не уеду отсюда, пока не узнаю, где Аня. Я больше не могу так жить… Мне надо узнать, где Аня.
Громов встал, подошел к окну. Глядя куда-то в темноту, он негромко сказал:
— Я видел Аню… Совсем недавно… — И запнулся, не зная, что делать дальше: молчать или выкладывать все, как есть.
— Где видел? — Максим схватил его за локоть и так сжал, что Громову стало больно.
— Аня… Анюта моя жена… — глухо выдавил он.
Максим посмотрел на Громова. Но это было чужое, горькое лицо. В голосе — что-то печальное, и Максим невольно отступил назад. Он вдруг сник и, шаркая протезом, подошел к дивану, сел.
— Вот не знал… — Он хотел еще что-то сказать, но не решился, потому что Громов смотрел ему прямо в лицо.
— Так знай! — грубо сказал Громов. — Я не украл ее у тебя. Она сама… Ты не пустил ее в палату. Она плакала… И даже когда ты уехал, она пыталась найти тебя. Но… — и Громов развел руками. — Я не мог упустить такую девушку. Женился на ней. Что я могу сделать для тебя, Максим?
— Ты и так много сделал, — грубо ответил друг.
— Пойдем ко мне в гости? Анюта будет рада. Я знаю, она будет очень рада. Ну, чего ждешь?
Максим встал, подошел к Громову.
— Она будет рада, да? — зло спросил он, дыхнув Громову в лицо. — А я буду рад? Вот оно что, дружок. Обо мне ты не подумал.
Громов потупил глаза.
— Ты извини, Максим, не мог же я так сразу все открыть, — начал было он, но тот слушать его не стал.
— Мне пора на поезд, — сухо сказал Максим. — Если у тебя есть ко мне хоть капля тепла, выручи…
— Что надо? — обрадовался Громов. Ему не хотелось, чтобы друг уехал обиженным.
— Я поеду через Москву. Позвони каперангу Егорову, чтобы принял меня. Хочу видеть своего бывшего командира. Может, больше и повидать не удастся. А ты… ты не сердись, Феликс. Анне обо мне — ни слова. Очень прошу. Даешь слово?
— Добро…
23
Капитан 1-го ранга Громов сидел в комнате дежурного по бригаде. После ужина он собирался на «Беркут». Но тут позвонил из Москвы Егоров и спросил, как дела на море. Громов доложил, что пока все спокойно, корабли в дозоре.
— Сам что делаешь? — звучал в трубке голос Егорова. — Ах, на «Беркут» собрался. Побудь пока на месте. К вам должны пожаловать «гости». Я вот тоже сижу как на иголках. Гляди там в оба! Добро?