— Отказал у них двигатель, — наконец заговорил Марков. И тут же уточнил: — Возможно, капитан сознательно вывел его из строя. И все же…
— Что означает ваше «и все же»?
Марков не выдержал и одним махом выложил свои сомнения:
— Судно рыбачило в опасном для плавания районе… Капитан все же рисковал. На судне обнаружили буй со стальным тросом. Сети были сухими…
— У вас все? — уточнил Громов.
— Я не имею привычки что-либо оставлять на следующий доклад, — с обидой в голосе ответил командир «Алмаза».
Громов сделал вид, что ничего этого не заметил, хотя и нахмурил кустистые брови.
— Вот что, Игорь Андреевич, пока идите. — Громов поднялся из-за стола. — Я тороплюсь в штаб… В этом деле мне не все ясно, да и вам тоже.
— Если честно, то меня больше волнует не рыболовецкое судно, а подводная лодка, — признался Марков.
Он ожидал, что Громов поддержит его, разделит с ним тревогу, но комбриг насмешливо заметил:
— Меня беспокоит вся история с «рыбаками», но не отдельные эпизоды. — Громов достал сигареты. — Теория и практика в нашем деле неразрывны. Не зря ведь говорят, что наука — полководец, а практика — солдат. Я хочу быть и полководцем, и солдатом.
— Вы — старший начальник, стало быть, мой учитель, и я обязан всегда это помнить.
Громов добродушно улыбнулся:
— Жалок тот ученик, который не стремится превзойти своего учителя. Чьи это слова, не помните? Кажется, Леонардо да Винчи. Но суть не в этом — в истине. Не надо думать, что если я комбриг, то все могу, все предвижу. Если вы так думаете, то этим принижаете себя, свои знания. Я верю вам, что подводной лодки не было, что акустик напутал. А вот вы уверены, что это истина? Может, прав акустик? Там, где вы были, весьма важный район. Кстати, лет десять тому назад, когда я был командиром корабля, мы не однажды засекали субмарины. Одну даже заставили всплыть… Вот оно что, Игорь Андреевич. Ну, ладно, идите, потом еще поговорим. И нос не вешайте, а то посажу на гауптвахту.
Марков не принял шутливого тона комбрига:
— Я постараюсь разобраться, была лодка или нет. Но хотел бы заметить, что в дозоре морем не любовался. Старался делать то, что мне положено. Смею добавить, что не экзотика влекла меня на Север…
И, повернувшись, он вышел из кабинета.
«Прыткий, как рысак, надо его сдерживать, а то и до беды недалеко», — подумал Громов, глядя вслед командиру «Алмаза».
Марков еще издали услышал голос боцмана, который что-то говорил матросам, делавшим приборку на верхней палубе. Отдав честь Военно-морскому флагу, Марков заглянул в штурманскую рубку. Лейтенант Руднев сидел за узким маленьким столиком и что-то усердно чертил на листке бумаги, тихо напевая: «Морская граница, морская граница, ты в сердце запала мое…» Увидев командира, он вскочил со стула, добродушно-веселое лицо его стало серьезным.
— Опять чайку белогрудую рисуете? — в карих глазах командира загорелись искорки. Высокий, чуть сутулый, с загорелым лицом, он как-то неловко стоял в рубке, нагнув голову, но, расстегнув пуговицы шинели, тут же сел, тяжко вздохнув, словно нес тяжелый груз. Лейтенант все еще стоял по команде «смирно». — Садись. Ты же знаешь, Руднев, я не формалист… Ты, значит, рисуешь белогрудую чайку? Не лучше ли субмарину нарисовать?
Руднев смутился:
— Не угадали, товарищ командир… Старая фотокарточка, кое-что поправляю. Вот, взгляните…
Марков так и впился взглядом в снимок, на котором был запечатлен корабль. Он стоял у берега, прижавшись к деревянному настилу причала.
— Что это?
— Тральщик номер сто. Им командовал ваш отец, Андрей Петрович Марков. Я обещал вам достать фото этого корабля. Мне прислали его из музея. Возьмите, товарищ командир.
Марков растерянно глядел на старый корабль Северного флота. Вот верхняя палуба, корма… Вот тут, выше палубы, командирский мостик. Во время взрыва торпеды отец, видимо, находился на нем. Потом корабль затонул. Мать рассказывала, что погиб весь экипаж, никто не спасся. Потом, уже после войны, когда Игорю исполнилось пять лет, она ездила на Север. Но ничего нового об отце не узнала. То, что корабль торпедировала немецкая подводная лодка, это подтвердили, а вот нового ничего не узнала. Хотела взять щепотку земли с его могилы, да могилы-то нет.
«Отцу так хотелось увидеть тебя с Павликом, да вот не пришлось», — часто говорила ему мать.
Письма, которые она сохранила, он читал не раз и не два, и особенно одно из них — короткое, как выстрел, но в нем столько было взволнованности, что у Игоря щемило сердце.