— Вы что, хотели на судне найти диверсанта?
Эти слова тогда озадачили штурмана, стоявшего рядом, и то ли в шутку, то ли всерьез он заметил:
— А что, там мог оказаться и диверсант. Два года тому назад на подобном судне капитан второго ранга Соловьев обнаружил в трюме нарушителя границы. Нарушитель даже не успел снять ласты…
Марков возразил ему, что, мол, то судно умышленно нарушило нашу границу, а это судно случайно оказалось в наших водах.
— Ваше дело, Игорь Андреевич, — буркнул штурман. — Но я другого мнения на этот счет.
«И у меня есть свое мнение», — вздохнул Марков. Он стал одеваться. А тут — мичман Капица. Вошел в каюту робко, словно чувствовал свою вину. Марков снял шинель, бросил ее на диван.
— Садись, мичман.
— Опять на море поднимается шторм, — мичман глубоко вздохнул, посмотрел на командира. Марков понял это по-своему, усмехнулся в душе: «Я же вижу, что тебя мучает случай с Егоровым. Что теперь доложу комбригу?»
— Зарезал ты меня, Капица, — сердито заговорил Марков. — Без ножа зарезал. Мне так и не ясно: была лодка или нет? Ты же опытный акустик, вот и поясни: лодка то была или косяк рыбы?
— Нет моей ясности в этом деле, — угрюмо доложил Капица. — В том районе моря грунт каменистый, полно всяких звуков. Мог ошибиться даже опытный акустик. Егоров к тому же специалист молодой…
— Ты, Капица, насчет грунта не прав, — возразил капитан 3-го ранга, глядя ему в лицо. — Ишь, куда гнешь. Ну а если Егоров и в самом деле подводную ледку засек? Ну, чего брови хмуришь?
— Размышляю, — уклонился от прямого ответа мичман.
Маркову не хотелось верить в то, что шумы, обнаруженные Егоровым, принадлежали подводной лодке. Тревожное чувство, родившееся в нем еще там, в море, до сих пор не покинуло его. С одной стороны, ему нравилось упрямство матроса, с другой — он злился на мичмана: почему в те минуты не он нес вахту? Хотя в душе вынужден был признать, что район дозора не сложный. И чтобы хоть как-то сгладить эту неловкость, он сказал:
— Путаник ваш Егоров. А вы уверяли меня, что есть у него музыкальный слух. — Марков с минуту помолчал, потом вдруг спросил: — А не взять ли нам акустика с другого корабля?
— Хватка у Егорова есть, а опыта как кот наплакал. Учить его надо. Сталь и та закаляется…
Марков взял папиросу, закурил.
— Ладно, — сухо сказал он, — закаляйте. Но чтобы в дозоре срывов больше не было! Кстати, у меня с матросом был откровенный разговор. Кажется, он кое-что понял…
— Небось на меня обижался? — спросил Капица.
— Да нет, о вас речь не шла. А что?
Мичман сообщил, что когда матрос написал докладную с просьбой списать его на берег, он, Капица, так обиделся на Егорова, что едва не повел его к замполиту.
— Почему же?
— Тот, кто бежит с корабля, предает корабль, — твердо сказал мичман. — И меня предает, и вас, товарищ командир. Любовь к кораблю — первый друг храбрости, а уж про честь пограничника и говорить не приходится. Испугался матрос трудностей, потому и сердится. Вы же сами как-то говорили, что истинная сила моряка не в порывах, а в ежедневном ратном труде, когда в любом деле надо уметь видеть свою романтику. Или я что-то напутал?
— Истина! — улыбнулся Марков. — Но я уверен, что матрос Егоров не уйдет с «Алмаза». Раньше он собирался на берег, но теперь… Словом, он передумал. — Марков загасил папиросу, взял шинель. — Пора мне к комбригу.
Капитан 1-го ранга Громов сидел в это время в кабинете задумчивый. На столе разложена карта района Баренцева моря, черным тонким карандашом комбриг делал на ней какие-то пометки. Марков кашлянул. Комбриг даже не шелохнулся, по-прежнему работал с картой. Тогда он громко сказал:
— Разрешите?
— А, это вы, — Громов оторвался от карты. — Я давно жду вас. Садитесь, пожалуйста, и расскажите мне все с самого начала.
— С чего начать доклад? — угрюмо спросил Марков, и в его слегка охрипшем голосе, в косом взгляде, даже в усмешке, что таилась на припухлых губах, комбриг уловил недовольство, даже равнодушие, которое обычно появляется у людей самонадеянных.
— С чего начать? — усмехнувшись, повторил Громов. — Начните с главного.
— Так ведь я уже докладывал вам, — горячо выпалил Марков и подавил в себе вздох, потому что мог сорваться на задиристый тон, а этого комбриг не терпел; сам он голоса не повышал, но находил такие слова, которые невидимыми лучами проникали в самое сердце.