— Восемь раз я водил в тот день свой корабль к вражескому берегу, — как-то рассказывал морякам комбриг Громов. — Бой длился четыре часа. По кораблю били орудия, минометы, сбрасывали бомбы «юнкерсы», но мы сбили два «юнкерса», а сами не потеряли ни одного человека…
Вспомнились Маркову слова комбрига о том, как осенью 1942 года гитлеровское командование сосредоточило свои подводные лодки на позициях в Баренцевом море. У берегов Новой Земли они действовали особенно активно. Вот здесь и нес свою патрульную службу «Рубин». За два месяца корабль отконвоировал в своей зоне около 30 транспортов с ценным грузом для фронта, отразил 11 атак подводных лодок противника и 42 атаки самолетов. Пограничный корабль действовал смело и дерзко.
Уже много лет спустя, когда Марков был назначен командиром «Алмаза», его вызывал на беседу Громов. В тот вечер они говорили о многом.
— Вы не забыли свой корабль? — задал Марков скорее риторический вопрос, ибо знал твердо — свой корабль не забывается, как и не забывается первая любовь, если даже она была горькой.
— Забыть? — Громов резко откинулся в кресле. — Разве можно забыть то, что породило мои седины? Игорь, ты вот не знаешь, а я служил по соседству с твоим отцом. Ты садись. — Громов ласково тронул его за плечо. — Твой отец плавал на тральщике, в лицо я видел его только один раз, когда с нами беседовал командующий Северным флотом адмирал Головко. Он приехал к нам в июле сорок второго года. В те дни сторожевой корабль «Бриллиант», находившийся на линии дозора мыс Святой Нос — губа Савихина, обнаружил неподалеку от себя рубку вражеской подводной лодки. Командир «Бриллианта» капитан-лейтенант Косметюк приказал дать полный ход, чтобы таранить фашистскую лодку. И что ты думаешь?
— Ушла лодка, да?
— Нет, она погрузилась, но Косметюк успел рассчитать маневр с учетом движения субмарины. Прошел над ней и сбросил две глубинные бомбы. Последовало два взрыва, а чуть позже взорвалась на глубине и подводная лодка. На воде появились пятна масла, обломки. Словом, вражеская лодка была уничтожена, и адмирал Головко благодарил нас, морских пограничников. Тогда-то я и познакомился с твоим отцом, ему вручали медаль «За боевые заслуги». Ты очень похож на него. Взял он из рук адмирала медаль и громко сказал: «Служу Советскому Союзу!» Мы поздравили его с наградой. Он был рад и все говорил, что у него растут два сына-близнеца… Потом твоего отца назначили командиром тральщика, и больше я с ним не встречался. А узнал о гибели его корабля осенью сорок четвертого года… Ты понял, Игорь?
— Да, конечно, понял… — глухо отозвался Марков.
— Я в том смысле, — заметил Громов, — что твой отец был не только отчаянным и храбрым моряком, но и умелым командиром. Воевал расчетливо. Да, война… Она каждого задела своим черным крылом. Кому могила, а кому тяжкая, до самых костей рана. У меня на ноге тоже есть шрам. Осколок задел, да так, что в госпитале едва ногу не оттяпали… А ты, ты не печалься. Оно конечно, не сладкая у нас служба, вся в заботах да тревогах. Граница, сам понимаешь… Если что — я всегда готов тебе помочь. Но прежде сам старайся во все вникнуть. Тут не слова нужны, а дела. Ты все понял?
— Понял, товарищ капитан первого ранга, — тихо отозвался Марков. — И еще я понял, что на белой дороге есть и отцовские шаги.
— Есть, Игорь, и не заметут их лютые штормы и снежные бури. Потому что это — память, а она как родник чиста. И всегда найдет себе дорогу, чтобы влиться в могучий поток людских судеб. Море, оно каждого метит, — добавил Громов.
О своем отце Марков никогда не забывал. Прошлым летом он проводил отпуск дома Мать открыла старый деревянный сундук, достала фуражку с крабом. «Это отцовская, — тихо сказал она. — А привез ее в сорок пятом боевой товарищ отца. Вместе они служили на корабле, потом его ранило в бою, пока лежал в госпитале, отца перевели на тральщик. Знаешь, сынок, я в тот день поседела. Очень я любила отца. Я даже замуж больше не вышла. Для вас, сынок, жила. И ты, и Павел очень похожи на отца. — И мать отвернулась, чтобы утереть слезы. Столько лет прошло, а не зажила рана в ее душе, нет-нет да и заноет.