Совершив свою просьбу, он раскурил трубочку, хотя врачи давно ему запретили баловаться табачком. Матвей Егорович воскрешал в памяти разное, но уперся, как в стену, в судьбу дочери, выбравшую путь воина. «А Сонька ведь там!.. — переживания перекинулись на это. — Да уж, поди, баб-то не подставят под пули душманов?! О-о-о!.. Кто знат?! Русские бабы никогда не ошивались в тылах да штабах… А Сонька не постелется под начальство! А значит — впереди!..»
Обитали в заводи долго. Сварили ушицу из пойманных тут же окуньков. Под жгучий от перца навар распили поллитровку. И в обратный путь тронулись только к вечеру. Ночь подкралась незаметно на полпути и, чтобы не напороться на обмелевших шиверах и порогах на камни, решили заночевать в уцелевшей сплавной избе. Избушку кто-то из рыбаков обихаживал. Матвей Егорович не спал до рассвета. Стояли, словно наяву, прожитые годы, когда молодая Анна встречала его баркас в этих протоках, стоя по колено в воде, цвела улыбкой, и игравшие солнечные блики на воде пятнали ее оголенные ноги яркими зайчиками…
Вывалились из заводи чуть свет. Матвей Егорович встал за штурвал. Моторист, здоровенный малый, из флотских, на корме возился с лебедкой, ломиком прокручивая тяжелый барабан, обвитый тросом в заусеницах от старости. Григорий в тесном кубрике заваривал чай. Внезапно он услышал тяжелый топот по палубе, вскрики и выскочил наверх. Катер шел полным ходом на серый прижим. Матвей Егорович висел на штурвале, а моторист орал, пытаясь оторвать его руки, чтобы выправить ход катера:
— Дядя Матвей!.. Дядя Матвей!.. Гришка, помоги!.. Глуши движок!..
Григорий кинулся в моторный отсек. Наступила тишина. Только булькала и плескалась за бортом вода, катер, потерявший сразу ход, медленно и боком сваливался на отмель. А Матвей Егорович, оторванный от штурвала, с остановившимся взглядом, завалился на руки моториста, оравшего:
— Тащи аптечку!
Григорий ухватился за руку, нащупывая пульс.
— Вася, пульса нет!.. Он умер!.. — сдавленно проговорил Григорий. — Аптечка не поможет!.. Врача бы…
— Где его взять…
Отяжелевшее тело с трудом опустили на пол рубки.
— Ты что?! Как умер?! Стоя за штурвалом… Может, он еще жив?! Сознание потерял… Давай делать искусственное дыхание!..
Григорий медленно стянул с головы фуражку, сжал ее в кулаке так, что треснул лаковый козырек.
— Нет, Вася! Помер! — он закрыл глаза старому капитану.
Тело вынесли на носовую палубу, расчистив ее от разного хлама, прикрыли брезентом и включили ревун, баламутивший берега. Люди высыпали к реке, с беспокойством смотрели, как катер с приспущенным флагом резал бешено стрежень, толковали тревожно:
— Катер-то Ветрова…
— В сорок первом он так же гудел… Уж не война ли?!
— Типун те на язык!
— Не к добру… И флаг спущен! Кто-то помер!..
Уже в полных сумерках судно ткнулось в галечный берег возле Бересеньки, и ревун заглох вместе с движком, будто обрезанный. Селяне все высыпали на крутояр, как только узнали, что ушел из жизни Ветров, и не верили, не представляли деревню без этого человека…
Старушки обмыли уже затвердевшее тело, а мужики осторожно уложили в горнице на стол, пока Петр Семенович с Алексеем и Трифоновым строгали в сараюшке доски из кедра и ладили гроб. И как только солнце кинуло первые лучи на землю, Анна, до этого часа не проронившая ни единой слезинки, неожиданно очнулась от тяжелой болезненной дремы, поразившей ее усталое сердце, неожиданно завыла по-звериному от безысходности. Откуда взялась такая сила в беспомощно лежавшей на кровати женщине, уже почти потерявшей речь?!
— У-у-у-у-у!.. А-а-а-а!..
Вой этот прошиб всех, стоявших у гроба. На шум прибежала Зоя, загремела ванночкой со шприцами, но Анна оттолкнула ее тощими руками, позвала трескуче брата:
— По-дой-ди, Петя! — лицо ее было в капельках ледяного пота.
Петр Семенович склонился над Анной.
— Чего тебе, сестрица?
— Кладите меня-я-я ря-до-ом с Матвеюшкой, — под-кошенно и с придыхом проговорила она, вцепившись намертво сухими пальцами в запястье брата, глядя на него большими просящими глазами, глубоко утонувшими в темных болезненных глазницах.