Груня снова занялась ранним завтраком. Шарыгину очень хотелось лапнуть ее за бока. Он уже примерился, но вошел Дмитрий, и он поспешно отошел к окну. Фролов давно замечал эти жадные взгляды, но молчал пока.
— Ты вот чего, дядь Вить?! — заговорил Дмитрий, желая сплавить дядьку из дома. — Скоро уж утро… Спать некогда. Первой же вертушкой смотаешься в Плакучку. Возьмешь в гараже у Михайлыча газон и сюда за грузом. Заедешь в Ленинское… Скажи Горохову, пусть из Айгира весь лес срочно отправляет. Там скопилось кубов двадцать вагонки. Не до сушки… Доберутся до тайного склада органы… Пиши пропало! Бугров еще три дня назад звонил. На иголках сидит! А потом, когда все сделаешь, может быть, заберешь свое барахло да у нас поживешь. Нечего тебе там куковать! Да не забудь, ворам скажи, чтобы затаились на время. Будешь жить в избе деда Григория, покойничка…
— Сделаю! — коротко отозвался Шарыгин, но на предложение переехать сюда ответил сдержанно, пряча в глазах злость. «Сука, а к себе в дом не хочет!» Вспомнилось, как сам Фролов, будучи уже немощным, все сманивал их с женой переехать в Агамановку — «Переезжай!» — думалось ему, а вслух сказал — Там, Митя, хата и работенка какая-никакая! Лапу сосать да и на твоей шее сидеть… У тебя детишки. Да и дом тот надо почти заново ладить. В нем, как в решете. — Говорил, а мысли бежали в другую сторону: «На-а-а, подлюга. Шестеркой хочет заделать, но не на того напал, не наколюсь. Грыжу тут зарабатывать. Земли ему Витолов гектар нарезал». — Не-е-ет, Дима, — заговорил он снова. — До лета там прокантуюсь, а там видно будет. Может, еще так случится, что когти рвать придется…
— Не каркай! — Фролов недовольно поджал толстые губы, поняв, что дядьку сюда никаким калачем не заманишь. Он шумно сел за стол, пододвинув вплотную к себе большую тарелку щей, паривших жаром и пахнущих одуряюще квашеной капустой и чесноком, спросил жену, все еще думая о разговоре с дядькой:
— Выпить найдется, а то промерзли до костей!
— Ежели только ту, что на встретины Виктора запасли.
— Давай!
Хлебал щи неистово после стакана водки, а мысли все лились и лились. «Хозяйство большое, а где взять свободные руки? Не управиться нам с Груней. Не управиться! Неплохо бы Шарыгу рядышком иметь! О делах моих знает почти все и отыграется, ежели паленым запахнет. Уговорить!» — думал он глядя исподлобья в широкое лицо Шарыгина, где выделялись, лежа веером, большие густистые брови. Поначалу Дмитрий бил на то, что, дескать, близкая родня, и мать в последний путь снарядил, обихаживая немощную до самого конца, но потом понял, что этим дядьку не потревожишь, и ныне сменил пластинку:
— Мы бы тут, дядя, с тобой такое закрутили?! — говорил Дмитрий ласково, тот удивленно ухмыльнулся, но тут же лицо снова закаменело, заметив в глазах, рыжих, как сноп, каменелость и что-то звероватое, недоброе. — Ты же классный работяга, дядя! — продолжал Дмитрий. — А у меня в конторе машина чахнет. Наладил бы и в шофера подался. А то меняются, как перчатки. Да и довериться нельзя чужому человеку. У Чеснокова из гаража поэтому и беру машину. Все не к делу. Да и Чеснок может скурвиться! Подумай внове…
Шарыгин не произнес ни слова. После отсидки на северных зонах, где здоровье его заметно пошатнулось, выйдя на волю, снова вернулся к старым воровским привычкам, хотя теперь такого богатого доступа к государственным ценностям не стало, но все равно хотелось дотянуться до бывалых высот. Но тут все знали Шарыгу, как облупленного. После конфискации имущества остался домик под железной крышей, записанный на жену, да десяток кур во дворе. «А ведь было! — мечтательно вспоминал он богатый двор и его закрома, холодильничек, всегда набитый до отказа. — Было… Было!.. Да все сплыло…» Да и не разгуляешься с новой властью. Начали чистить от верха до низа. Посмеиваясь на нешуточные страхи Фролова, говаривал:
— Село для дворов, а тюрьма для воров! Не бзди, Митька, я тебя научу чалиться…
Фролов шуточки эти не понимал, а на слуху по району или сплетни, как сажали то одного, то другого. Многие, говорят, схлопотали по четвертной, а то и по вышке. А цеховиков как заразу выметали подчистую… Богатство стало не в моде! Но Шарыгина это мало занимало. Он знал, что сейчас метут по-крупному и на мелочишку ноль внимания. Сразу же после обильной бериевской амнистии приехал в Атамановку, заранее зная, что дом его в Ленинском пуст, а жена уехала со ссыльным, получившим вольную, куда-то на Украину. Маляву с этой вестью еще в пятьдесят втором году доставил на зону вольнонаемный каптер родом из Яра, прибившийся в холодных краях с тех пор, как по судебной путевочке уехал этапом строить железную дорогу на Воркуту. «Сука!» — только и вымолвил тогда Шарыгин, отдав «красненькую» за добрую весть. И тут же об этом забыл, словно не было посиделок вечерами на Бересеньке и пяти лет совместной жизни. Он и сам удивился, как у него не дрогнуло сердце. Заколотилось оно тогда, когда он увидел развалы усадьбы Фроловых. «Куда теперь?! — болезненно колотилась мысль. — В Ленинском голые стены и никто не ждет!» Через знакомых узнал всю подноготную трагедии Фроловых: Дарья тронулась умом, хозяин усадьбы помер, а братья в детдоме…