— А что?! Может быть, все это на мое счастье! — произнес он тогда.
Поехал в монастырь и до самой смерти женщины обихаживал больную, таскал на закорках в нужник, подмывал и подтирал с брезгливостью. Поначалу драло, выворачивало, как Сидорову козу, но потом привык. А Дарья забыла не только родню, но и собственное имя. Знал Шарыгин еще с довоенного времени, когда был еще пацаном, что копит золотишко брательник. Видел он, как однажды ссыпал в чугунок Фролов монетки. Золото текло ручейком меж пальцев. Вспомнил он об этом золотишке на зоне и, вернувшись, ходил кругами по двору, нюхая, как пес, идущий на след. Поэтому и ухаживал он со рвением за Дарьей, пытаясь хоть что-то выведать, найти небольшую зацепку. Но Дарья ничего не помнила, а может быть, и не знала. Она только толмила целыми днями, тряся головой, словно ехала на паровозе:
— Бу-бу-бу-бу-бу-бу-бу-у-у-у-у!..
О смерти матери он сообщил братьям, когда те еще были в спецприемнике. И сразу же после похорон ринулся снова в Атамановку. Малолетние наследники дали ему доверенность на хозяйствование, хотя хозяйствовать было нечем. Шарыгин целыми днями рылся в развалинах, как крот. Не добившись результата, Шарыгин перекопал весь огород. Соседи дивились такому усердию Шарыгина, не знавшего ранее никакой заботы кроме воровства, толковали долго:
— Витек-то исправился…
— Горбатого могила исправит. Тут какая-то выгода?
— Да ну, мужики! Какая тут может быть выгода?
— Не зря! Не зря!..
Вместо золота Шарыгин нашел в подполе старого дома поржавевшую казачью шашку в ножнах, оправленных серебром, да иконку Божьей Матери, когда-то сверкавшую сусальной позолотой, а ныне потерявшую всякий блеск. Шарыгин и этому был рад. В кармане шиш да дыра, а кушать хочется, как поговаривал он сам. Шашку он привел в надлежащий вид и продал ее барыге из-под полы за три сотни в Красноярском базаре, а икону ему заново обчернил старый цыган латунью, лудивший в районе кастрюли и самовары. Латунь сверкала, как золото, а лик святой светился свежестью. Подсунул он икону приезжему антиквару за полтыщи рублей, скупавшему церковную утварь по Уралу, имея тайные связи с контрабандистами.
— Все не зря старался, — оправдывал свои заботы Шарыгин, но о золоте нет-нет да вспоминал. — Должно оно быть!.. — свербила мысль.
Позже, помогая Дмитрию Фролову строить новую большую пятистенку о семи комнат, он не забывал заглядывать в самые потаенные места, копался в гнилье, как навозный жук. «Где же он припрятал?! Искать, искать надо!»
Вот и сегодня, глядя на то, как ловко отсчитывает Дмитрий деньги на расходы, вспомнил о кладе и проговорил, надеясь из дела сэкономить для себя копейку:
— Сотни не хватит. Тому дать в лапу — другого подмаслить… Вохра народ жадный.
— Хватит им! — отрезал Дмитрий. — Они с зэков шкуру дерут. Шуруй!..
Вернулся Шарыгин в Атамановку на другой день и застал Дмитрия с гостем за столом. Поначалу Шарыгин не признал в широкоплечем полковнике своего племяша Виктора Фролова, даже немного перетрухал: «Чекист! По наши души!» Но страхи рассеялись, как только вошел в комнату.
— Витька! — прохрипел он.
Виктор поднялся навстречу, облапил дядьку ручищами так, что хрустнули косточки, пробасил:
— Ну, здорово, Шарыга. Ты чего, дядька, пятишься, как бычара?!
— Да не признал сразу… Витька! Погоди, задавишь… Здоров стал на казенных харчах. Когда прибыл?
— Да уж пятые сутки. Садись, выпьем…
— Не-е-е, я за рулем.
Попозже, когда Виктор Фролов уехал в Красный Яр, Дмитрий спокойно выслушав обстоятельный доклад Шарыгина о делах, сказал:
— Витька на Новый год к нам приедет гульнуть. Сколь лет с братаном за столом не сидели. Ты по пьяни язык попридержи. Хочу людей деловых пригласить. А Витька служака еще тот — не пожалеет и родню, коль узнает о наших делах. Ты машину заправил? — перевел разговор на другое.
— Под завязку, — Шарыгин ребром ладони провел по своему морщинистому горлу, с кадыком, увязшим в складках. — Все по делу, Митя. Как в аптеке. Машину оставил на задах…