На горячем песочке, под неусыпным солнцем боль куда-то ушла и потянуло в сон. Трифонов нарвал цветущего клевера охапку, положил ей в беспомощные руки.
— Подыши клеверком, Марфушка! — прошептал он горячо.
Марфа погладила нежно небритую щеку мужа, склонившегося над ней, и прошептала:
— Принеси мне, Корнилович, Бересеньской водицы. Испить хочу!.. В ладошках… Помнишь, как ты поил меня, когда любились еще не женатые?!
Трифонов вспомнил, но выговорить ничего не смог, а только кивнул головой. Спазма сжала горло мертвой хваткой.
— Иди!..
Марфа с тоской смотрела в широкую спину мужа сквозь постепенно наплывающую на глаза темноту. Мысли отрешились от сознания, но что-то важное, недосказанное в этой жизни, еще ворошилось в закоулках. Вот на темном-темном занавесе вспыхнула яркая звездочка, словно путеводитель во мраке. Марфа вскрикнула коротко, как подраненная гусыня, и улыбнулась в последний раз не болезненной улыбкой, а ликующей, солнцу… реке… горам и всему белому свету…
Трифонов не слышал этого слабого возгласа и вернулся не спеша к Марфе, неся в широких ладонях душистую июньскую воду, сочившуюся сквозь пальцы хрустальными каплями…
В Бересеньку Трифонов приехал из монастыря на второй день к вечеру после скромных похорон жены, где кроме монастырской братии никого не было. Деревня уже окунулась в закатный туман, наплывающий в улицу из Айгирского горла белым валом. Тишина встретила его в собственной усадьбе. Двор был как выметен. В углу осиротело стояла «Победа», подаренная ему правительством за труды. Скотину хозяин свел в монастырь еще в прошлую осень, как только Марфа слегла. За мебелишкой, скроенной по-старинному любовно своими руками, должен приехать Леднев из Светлого, родственник по жене, а мелкую утварь решил раздать соседям. Перебирая старый кованый сундук, доставшийся еще от деда, в котором хранились разные документы, почетные грамоты, алые ленты стахановца лесного дела с прикрепленными к ним орденами и медалями, Трифонов надолго задумывался над каждой, вспоминая по сверкающим эмалью и золотом наградам свой путь в жизни, порой трудный, в корявых изгибах, но счастливый. «Куда все деть? — гадал он. — Иконы заберу, ну а это не потащу же в келью?»
Только сейчас, сидя на венском стуле, Трифонов сполна осознал свое сиротство. Жалость к потере всего, что было, вспыхнула с тоскливой силой и стало душно в просторном доме, где еще не покрыла паутина рук хозяйки в занавесках, подушечках и кружевных накидках. Так разукрашивать избы могут только деревенские бабы.
Побродив по дому, Трифонов тщательно собрал в мешок вещи из сундука, снял со стены иконки, связал их бечевкой и вышел во двор. На него снова глянули распахнутые двери сараев, успевшие за это время выдохнуть скотиний дух, оставив лежалый запах застарелого сена. Солнце косо бросало последние лучи сквозь щели в заборе на утрамбованное подворье, выглядевшее мрачно и стыло. «Чуть больше полгода прошло, а все уже начало покрываться тленом, темнеть, как в могиле, — думал он, закрывая ставни, лишая света жилье. Потирая саднившую грудь, он со страхом вдруг осознал, что все уже утеряно, не будет у него больше дома. Бересенька останется на месте, будет глядеть в светлые воды реки, а его ждет другая жизнь, над которой он никогда не думал и не гадал. — И остаться не могу!..» — глубокие рыдания сотрясали большое тело.
Трифонов вышел за ворота, когда в домах деревеньки, где еще колыхалась жизнь, засветился свет. Он проводил взглядом редкое стадо, растекавшееся по дворам, привычно вдохнул запах молока и скотского пота. Последней прошла пастушка, светловолосая соседская девчушка. Мотнув косой, звонко выкрикнула:
— Здрасьте!
— Здорово, попрыгунья, — наконец-то насильно улыбнулся Трифонов, направляя свои стопы к Березиным, решив все же попрощаться с друганом да попросить Петра Семеновича распорядиться оставшимся хозяйством.
— О-о-о, Корнилович! — встретил его возгласом Алексей, ставивший корову для дойки. С крыльца с подойником сходила Катерина, тоже поприветствовала и спросила:
— Как там Марфа?
— Померла Марфуша третьего дня! — глухо вымолвил Трифонов. — Похоронил вот!
— Господи! Вот горе-то! — у Катерины подкосились ноги. В изнеможении она опустилась на приступ, выронив подойник, загремевший по крыльцу. Алексей, хлопнув ладонью по перилам, хмуро спросил:
— Чего же не позвал?!
— Ни к чему это, Алеша, — Трифонов махнул горестно рукой. — Страшная она после болезни. Пусть помнится такой, какой была ранее…
— Заходи в дом, — Алексей ступил на крыльцо, подняв подойник. — Катерина, ты чуть попозже подоишь. Ольга у нас замуж выскочила. Привезла мужа показать. Сидим за столом. Зайди, поздравь! — Алексей слегка подтолкнул Трифонова. — Не к месту, конечно, гулянка…