Вот так! Нового ничего вроде бы решено не было, но Алексей понял, что руководство областью уже растиражировало проект Николая Петровича. Вот тебе и новая метла. Каждый хочет начать свое дело и не в правилах продолжать дело предшественника. Каждый талдычит свое и хочет чем-то отличиться, а народ страдает. В расстроенных чувствах возвращался Алексей домой. Он даже отказался от приглашения Назарова заехать в райком партии, чтобы обсудить новые задачи. Когда самолет приземлился в Красноярском аэропорту, Алексей шутя проговорил:
— Боюсь, что Егор без меня весь самогон выпьет!
— Ну-ну! — посуровел Назаров. — На неделе соберемся. Нам решать!
На другой день Алексей отвез Егора и Петра Семеновича за Синельникову дачу, где стояла старинная березинская заимка. Егор сразу же увлекся рыбалкой на хариуса, а Петр Семенович настроил возле ручья самогонный аппарат, приспособив для этого старую буржуйку, говорил Алексею, собиравшемуся в обратный путь:
— Привези дрожжей да сахарку. Маловато я прихватил барды. Тут, на воле, быстренько поспеет.
— Хватит вам два бидона. А то перепьетесь…
На насмешку зятя Петр Семенович только хмыкнул и махнул рукой вслед. Алексей сел за руль и выехал по вилючему летнику на хребтину увала, скрывшись за пихтовником, сине-зеленым, как майское небо на закате. К обеду он уже был дома. Катерина встретила мужа у ворот, спросила:
— Наказал, чтобы батя больно-то там не баловался выпивкой? А то сердечко-то у него побаливает.
— Наказал. — Алексей улыбнулся. — Только подействует ли?! Батя до меры туго доходит. Егор сразу за рыбалку взялся. Может, оттает от войны. Зойка как? У бати язык, как помело…
— А у самого-то! С утра не плакала. Уехала в Атамановку, в церкву.
— Виноват! — Алексей улыбнулся. — Батя, как ужак, все вытянет. Съезжу в Темирязевку, отгулы возьму и закатимся к бате. Дрожжей у Машки выпроси, а сахарку я добуду сам…
Светлую радость Зои затемнил свекор, в тот день, когда вернулся из Междуреченска Алексей, привезя с собой литр водки, подарочек Николая Петровича ради такой радости. Тут-то и брякнул Алексей во время курева во дворе, что Егорка воюет в Афгане. Глаза старика засветились.
— Я знал, что он там! Березины еще никогда от боя не уклонялись!..
Алексей уже был не рад, что рассказал о службе Егора, но назад пятками не пойдешь. Слово не воробей — вылетит, не поймаешь. Поэтому он строго-настрого предупредил развоевавшегося старика:
— Смотри, не ляпни при Зойке!
— Ну-у-у, могила! — развел в стороны руки Петр Семенович.
Горело все внутри у Петра Семеновича от того, что хотелось хоть с кем-то поделиться своей радостью. И когда уже изрядно захмелев, он забыл о своей клятве. Обведя всех коршунячьим взглядом, он заорал так громко, что спугнул кота с окошка:
— Десантнику ура-а-а!.. — вскочил, пошатнулся и чуть не упал навзничь. — Молодец, внучок!.. Даешь жару душманам!.. Так и дальше…
— Ты чего? — оборвал его Алексей.
Петр Семенович, поняв, что опростоволосился, замолк и только рот продолжал раскрываться, как у щуки, выкинутой на берег.
— Каким душманам?! — Зоя обмерла и схватилась за грудь: «Врал!» — Егорушка, милый, правда?
Егор опустил голову.
— Отца забыл?! А Саша!.. Доколь все терпеть?! Да что вы со мной делаете, изверги! Не пущу больше никуда! Хоть убейте!..
— Мама!.. Мама!.. Успокойся! Ну, что ты? — он обнимал ее за вздрагивающие плечи, целуя замокревшее от слез лицо. — Я же солдат!.. И братан, и батя были солдатами… Ну, как же мне поступить? Спрятаться за твою юбку?!
Верунька, глядя на всех темными глазами, наконец-то разрядила обстановку:
— Чего плакать-то, раз уж воюет? А ты, дед, орешь, как резаный! Уря-я-я! Сам бы шел да воевал!
Все замолчали. Только дед искал слова:
— Да ты… да ты, шмакодявка! А ну, выйди из-за стола. Научись сначала со старшими разговаривать, а потом уж встревай в чужой разговор! Ишь ты!
Верунька выскочила из-за стола, в дверях показала деду красный язык.
— Ах ты! Где мой костыль? Еще дразнится, короста!
Ссора деда и внучки рассмешила всех. Даже Зоя улыбнулась тихо, вытираясь платочком. «Может, все обойдется?! Ах ты! Вот уж судьба! Куда же от нее деться!..»
15
Егор отдыхал на вольной воле душой и телом. Здесь все было знакомое и родное до боли с самого детства. Отца он не помнил, родился уже после его гибели, но помнил, как Алексей таскал его на закорках по тайге, когда усталый, с разбитыми ногами мальчишка валился с ног. Сашка был выносливее да и старше, руководил им строго и безжалостно. Когда Егор чуть-чуть подрос и пошел в школу, они с братом частенько наведывались сюда, за Синельников Камень, бродя с дедовской двустволкой, стоя в перекатах в охоте за хариусом. Сашка всегда упоминал отца и говорил: