— Еще скажешь в Финляндию! — рассержено перебил его Алексей. — А что детям скажу? Что я беглый?! Не дело говоришь, батя. Не надо никого впутывать в это дело. Органам сейчас до лампочки, кто на каком месте находится. Сейчас и министры плачут. А уходить действительно надо, пока не поздно. С Кедровым надо поговорить и трудовую книжку взять. Без документов не скроешься…
— А вдруг он тебя выдаст! — вскочил Петр Семенович.
— Думаю, не выдаст. Нет резона… Тогда и его потащат.
Петр Семенович больше не спорил, вышел на костылях во двор, думал: «Эх, зазря деньгу на поросенка потратили! Пригодились бы ноне. А-а-а, сами пусть думают. Я бы к Кольке зафитилил!» Он с горечью воспринимал неожиданно подступившую беду, вспоминая невольно то время, когда встал горой за Алексея и не ошибся. «Вот как все обернулось! — терзали его мысли. — Может, врет Груня?! Слышала звон да не знает, где он! Вот напасть!»
Алексей в тот же час уехал в Темирязевское, несмотря на позднее время. Гнал по тракту, не жалея машины, служившей много лет верой и правдой, утопив педаль газа до самой железки. «Как все бросить?!» — застолбила в мозгу мысль.
Катерина, проводив мужа, добралась до постели и прилегла. Света решили в доме не зажигать, хотя сумерки надвигались вместе с ненастьем. С главного хребта сползала в долину тучка, и сразу же заморосил теплый, и вялый дождик. Верунька вернулась из клуба уже в темноте, долго шушукалась с подружками возле калитки, пока дед не загнал внучку домой.
— Ишь, полуношница! От горшка — два вершка!..
Встретила ее Зоя, спросив:
— Ужинать будешь?
— Не-е-е, — мотнула кудрявой головой Верунька. — А че это вы без света?
— Много будешь знать — быстро состаришься! — Зоя легонько подтолкнула племянницу к двери.
Петр Семенович не ложился, все торчал на улице, прислушиваясь, вглядываясь в темневший в дождливой мороси Сталинский бугор. Но только россыпь дождя да пыхтевший машинами завод нарушали тишину. Вернувшись в дом, сказал сумерничавшей возле окошка Зое:
— Котомку надо собирать. Ежели приедет, то до света надо Алешке смотаться. Катерина спит?
— Спит…
— Буди да в погреб слазьте.
Я вот чего думаю, батя, — тихо заговорила Зоя. — Мне надо попервой с Алексеем уезжать. Лучше всего на лодке до разъезда…
— Ты чего, дуреха?! Куда тебе? — сдерживая раздражение заговорил Петр Семенович, притушив голос до шепота. — Одному сдобнее!
— Наоборот. Меня не будут ловить, а помогать некому. Нет, батя! Сейчас Катерину разбужу и решим. Пошли в погребицу, крышку подержишь.
Придерживая тяжелую крышку, Петр Семенович злобно ругался:
— Шпыни — эти Фроловы! Как были сволочи, так и деткам передалось. Ишь, сколь лет прошло, а все мстят. У Васьки не вышло, так братья евойные к делу приступили. И с Пыльновым породнились! Один Витька у них похож на человека, а бабу прихатил такую, что после отжима семя…
— Тебе-то чего? — спросила Зоя, вылезая из проема с куском сала. — Не тебе жить. Пусть снюхиваются хоть с кем, лишь бы других не трогали.
Чуть позже разбудили Катерину.
— Что? Приехал… — вскинулась она.
Поговорили еще около часа и прилегли, не раздеваясь, сговорившись, что Зое надо уезжать с Алексеем, хотя бы на первое время, пока не доберутся до Междуреченска.
Алексей вернулся из Темирязевки ближе к рассвету и сразу же приступил к сборам, послав тестя на берег, готовить лодку. Петр Семенович вернулся вскоре, спросил:
— Ну че там выгорело?
— Оформили командировку в Томский лесхоз задним числом… Трудовая в кармане…
Катерина, укладывая в рюкзак смену белья, проговорилась сразу же:
— Порешили мы, Леша, что тебе надо вдвоем ехать. Зоя тебя и проводит. Я-то плохая помощница, — она всхлипнула.
— Это еще зачем?! — Алексей изогнул бровь.
— Не шебурши, Алеша! — встрял в разговор Петр Семенович. — Тебе светиться-то нельзя. У кассы постоять али еще что? А баба поможет. У них лучше получается всякие тайны делать. Да мало ли?
— В общем-то, наверное, так и надо, — после некоторого раздумья проговорил Алексей. Ну, а ты-то тут не особо страдай! — повернулся он к жене. — Знакомое дело, бега. Правда возраст уж не тот, но еще отмахнемся!
Катерина уже не плакала, а только шумно вздыхала, держась за сердце, покусывая подернутые сухостью губы от большого волнения и страха за любимого человека. Сама бы тронулась с милым в бега, да ноженьки побаливают. «Как же я буду жить?! — думала она, припадая лицом к плечу Алексея. — Ой, что это я? Пусть вдали, но на воле! Хватит уж ему в жизни этих тюрем… Дети ведь!.. Им-то будет каково!..»