Мысли Алексея одолели, и он не спешил к дому, хотя отсутствовал целую неделю, побывав в Яру и в Междуреченском, а потом задержался на день в Темирязевском, везде наблюдая вопиющие беспорядки, нищих у помоек и бомжей, вспоминая послевоенные тяжелые годы. Но тогда был впереди просвет, огонек, который манил к светлому будущему. А четвертый его побег, отсюда, из Бересеньки, как раз совпал с тупой перестроечной волной, которая катила не туда, куда надо, а в анархию, в тупик, возглавляемая ограниченными людьми, думающими больше о власти и своей корысти. Уже тогда, когда он мотался в одиночестве по всему Союзу, ускользая от сетей Пыльнова, давая о себе скупые весточки родным через третьи руки, Алексей видел надвигавшуюся серость. Даже воздух был горьким и непрозрачным в Междуреченском, где его приютил Николай Петрович Березин на свой страх и риск, устроил его в междуреченское депо, нашел комнатку в тихом районе, помог материально на первых порах. Зоя тогда сразу же вернулась в Бересеньку. И все, может быть, остановилось бы разом на месте, жизнь вновь обрела реальность, правда вдали от близких и родных, если бы не случайная встреча с Пыльновым, произошедшая на привокзальной площади, когда Алексей возвращался с работы и ждал автобуса. Пыльнов, сойдя с поезда, медленно шел от подземного перехода, направляясь как раз к той остановке. На мгновение у Алексея приросли ноги к асфальту и стало сухо во рту, как в пустыне, а по жилам потек холодок. «Влип!» — пронеслось в мозгу. Он знал по коротким весточкам из дома и от Николая Петровича, что Пыльнов рвет и мечет, подняв снова всю свою службу и стукачей, обшакалившихся на воле и на зонах, оживив бессрочный розыск. Стронул его с места все тот же страх, что и пригвоздил к месту. Алексей, пятясь на ватных ногах, ощущая дрожь во всем теле, словно его бил холодный колотун, нырнул в гущу пассажиров, а потом скрылся за углом камеры хранения. Ему показалось, что Пыльнов его все же заметил и послышался набатом окрик: «Стоять, Ястребов!»
В тот раз Алексей, уволившись, опять-таки при помощи Николая Петровича уехал в дальние края на строительство Байкало-Амурской магистрали. Там, в глухомани далекой, он работал на маневрушке машинистом, откатывая платформы с породой, выданной на-гора проходчиками. Здесь и застала его телеграмма от Катерины, сообщавшей коротко на чужую фамилию о смерти Петра Семеновича, человека, давшего ему новую жизнь, свободу и науку блюсти честь и имя, а также семью…
Помогали ему все, и Алексей, перескакивая с вертолета на поезд, с поезда на самолет, не щадя себя, все же успел проводить в последний путь Петра Семеновича. Осень в тот год стояла на редкость сухой и теплой, хотя в конце сентября порошило снежком и ночами подмораживало. А потом вдруг пришло второе бабье лето, даже теплее и прозрачнее первого. Оно как будто подыгрывало людям, собиравшимся хоронить человека, чтобы не было большой печали…
Алексей, сойдя с поезда, почти бегом преодолел путь от станции до деревни, собираясь с духом, дыша рвано, словно от перегрева. В избе в этот ночной час народу не было. В слабом свете свечей, горевших в изголовье у икон и в подернутых желтизной старческих руках покойника, сложенных на груди, Алексей едва узнал сидевшего у гроба верного друга Петра Семеновича громадного Трифонова, облаченного в черное с головы до пят, с бородищей, пластом лежавшей на широкой груди, читавшего нараспев сдержанным басом:
— …Окропи меня иссопом, и буду чист. Омой меня, и буду белее снега. — Слова псалома гулко отдавались в стенах. — Дай мне услышать радость и веселье, и возродятся Кости, Тобою сокрушенные. Отврати лицо Твое от грехов моих, и изгладь все Беззакония мои. Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня. Не отвергни меня от Лица Твоего, и духа… — монах перевел дыхание, краем глаза заметив застывшего у порога Алексея, продолжил, лишь кивнув косматой головой: — Духа Твоего Святого не отними от меня…