Алексей встал в ногах гроба, не шевелясь, ждал, когда Трифонов закончит. А тот дочитал псалом до конца, захлопнул молитвенник, встал и истово перекрестился, проговорил тихо, не здороваясь:
— Подойди, Алеша. Мы уж думали, что ты не приедешь, где-то застрял. У тебя засек в мире много… Сподобился, друг Петя! Царство ему небесное, — голос его слегка подсел. — Человечище был!..
— Здравствуй, Степан Корнилович! — поприветствовал его Алексей, криво улыбнувшись, коснувшись пальцами холодных темных одежд монаха. — А ты наблоты-ался по-поповски говорить…
— Не наблотыкался, а понял истину, до которой ранее не доходил, Алеша! Ты безбожник, знаю… И я таким был, да опомнился. Марфа призвала! — Он подтолкнул Алексея к изголовью, откинул плат, прикрывавший окаменелое лицо покойника. Алексей нагнулся и притронулся губами к холодному лбу, уже пахнущему тленом. Холод смерти передался Алексею, прошелся по жилам и в душе зародилась горечь. Откуда-то изнутри волной подступили глухие рыдания, сотрясавшие все тело. Стоял долго, пристально вглядываясь в родные черты лица, застывшие в скорбном молчании смерти. Ушел человек, заменивший ему родителей, исчезнувших с лица земли в круговороте кровавых бурь. Сердце саднило, а мысли мчались словно сквозь туман, просвечивая сквозь него собственную прожитую жизнь, в заботах, но счастливую… «И батя был, наверное, счастлив, хотя об этом никогда не говорил. Любил он жизнь просто, как любой деревенский житель…»
Мысли его оборвало тихое и нежное прикосновение рук, он резко обернулся. Перед ним стояла Катерина с черным платком на голове, из-под которого слезно блестели синие капельки глаз, потемневших от горя и печали. И время враз встало!.. Алексей прижимает ее голову к груди: все потекло вспять, как половодье, пьяня и дурманя в круговоротах. Алексей поверх головы жены смотрит на темные в ночи окна, на черную ткань, занавесившую зеркала, на портрет Сталина, все так же увешанный наградами Трифонова, застывшего рядом в молитве над другом, на теплившуюся в уголке божницы лампадку. Медленно топится ночь, как воск в руках покойника. До слуха Алексея доносится слабый голосок Катерины:
— Не болел… Только тосковал!.. Ходил все окрест… Часами просиживал на берегу. Чуть ли силком заставляли поесть. А в субботу-то вдруг попросил нажарить картошки на сале и чекушку водки достал из своего сундучка. Видать, давно припас. — Катерина тяжело вздохнула, переведя дух, продолжила все так же тихо и проникновенно: — Ну, попотчевал и нас с Зойкой, а потом заставил попеть. Смеялся так!.. Ну, думаем, ушла тоска-печаль-кручинушка. А к ночи лег на диван и нас призвал. Помру, говорит, седни… — Катерина всхлипнула. — Алексей еще крепче прижал ее к себе, попросил:
— Рассказывай!
— …Отпевать позовите Корниловича, — продолжала Катерина. — Чать, Бог-то уже дал ему такие права. Ну мы ему: «Да что ты, батя!» А вспылил, как всегда, аж скраснелся: «Цыц!.. Когда говорят, то слушайте! Учить еще!.. Сказано, помру! Запоминайте, что к чему…» Так и помер при нас. Угас, ровно свечка. Напоследок уже тихо-тихо, просил, чтобы собрали всех, особливо тебя. Не хороните, приказывал, пока Алешка не приедет. Всех-то вот не получилось. Павел на Кубе, а Егор — кто знает где?! Остальные еще вчерась приехали…
С Айгир-Камня упал вниз порыв ветра, запуржив в воздухе белой легкой канителью, светлой, как паутинка. Воспоминания тревожили, но не хотелось Алексею от них отрекаться. Алексей сгреб с перил снег, прислонился боком. Хорошо! Ох, хорошо-о-о! Воздух чист и прозрачен. Завод больше не красит снега в темно-бурую поветь. Он уже собирался снова взвалить рюкзак, наполненный гостинцами, как память тут же услужливо подсунула ему такое же предзимье, мягкое и сугробное, когда бродячая судьба снова занесла в те степи, в те казахстанские города, которые были на слуху, когда гнулся в Яме, катая тачку с рудой. Тысяча девятьсот восемьдесят шестой годик, полный всяких техногенных и людских катастроф: взорвалась атомная станция в Чернобыле, занавесив многие области невидимой смертью, а тут, на алма-атинских улицах, злоба затемнила рассудки людей, громивших все подряд на своем пути, сея быструю смерть на улицах. А Алексей хотел поработать в Чонпаре на железной дороге. Но куда в таком бунте, вихреватом и безрассудном, спрятаться и ожидать чего-то тихого и спокойного. Алексей, бывший все время настороже, сразу сообразил, что вскорости местные власти начнут хватать каждого подозрительного и начнут разбираться с дотошностью. Он в ту же ночь, сел на поезд и укатил в Марьинское, в надежде, что Барыкин там его прикроет.