В семье Барыкиных был тяжелый траур. В Афгане погиб сын-вертолетчик, нарвавшись на стрингер, когда прикрывал отход разведчиков, попавших в засаду. Несмотря на большое горе, посетившее их дом, Барыкин нашел в себе силы и принял его по-родственному, а на другой день свозил Алексея в Сады, так называются теперь бывшие карьеры лагпункта Ямы, перемалывающей в своем нутре тысячи людей…
Барыкин, исхудавший и черный, сутулился, словно под тяжестью, и говорил, разливая из бутылки водку в стаканчики, поглядывая на то, как жена срывала с шелестящих на морозном ветру кустов вишен сохранившиеся с лета ягоды, потемневшие и сморщенные, но сладкие и душистые:
— Весной тут, Алексей, теперь белым-бело! Видать, на косточках-то хорошо садам… Многие побывали тут, поклонились местам, а Паляй, хоть и заезжал частенько, пока тут жила Мария, но ни разу не заехал, хоть и звал я его… Старый страх, видимо, еще не ушел из сердца. Хотя, что ему, урке?
— Не знаешь, где он теперь? — спросил Алексей, принимая стопку.
— Не слыхать! Как Марию увез и все!.. Правда, какие-то люди в весну глубокой ночью выкопали останки Озерова и увезли куда-то. А сады разводили всем Марьинским. Правда, помогали люди, но тайно. Я говорю, страх!.. Директора совхоза сняли за то, что поставил памятник генералу Говорухину на кургане и всем там лежащим… Березина памятка!.. И Марьина… Курбан там все обихаживал. А ушел из жизни и все бурьяном поросло… Никому нет дела!.. В шальное времечко живем, Леха!
Алексей ничего не ответил. Стоял он среди деревьев растерянный. И не верилось, что вот тут, где растет эта яблоня, когда-то была страшная пасть Ямы, и он тут катал тачку, укладывая последние силы на настилы трапов… Барыкин, понимая состояние бывшего каторжанина, износившего тут не одну пару «четезух», не торопил, отойдя к жене, которая смотрела в синюю высь, может быть, надеясь там увидеть сына, улетевшего навсегда в чужое небо. А Алексей гонял тяжкие воспоминания через сердце, вспоминая людей, деливших с ним зэковскую пайку, и нары, отшлифованные телами в горячках и муках, озверевшую охру, кумовьев, Березина, подцепившего на свое счастье каторжанку и погибшего здесь за Сарысу, лагерных придурков и конечно же, свой побег из Ямы…
Барыкины подошли через несколько минут. Потеря сына отпечаталась нестираемой болью на лице Розы, когда-то прекрасном и светлом, несмотря на горести ссыльной поселенки. Алексей поднял стакан повыше, проговорил срывно:
— Помянем всех!.. И в первую очередь Олега, вашего сына!
Алексей прожил в Марьинском до весны. Уезжая, на безлюдном перроне он неожиданно для себя спросил:
— А ты вспоминаешь свою службу, Вася?
— А зачем?! — Барыкин строго посмотрел в глаза Алексея. — Не вспоминаю и не каюсь. Да и другие заботы! — Он взял Алексея за локоть, притянул к себе и продолжал, пристально впиваясь в зрачки Алексея, почуявшего все ту же власть этого великана над человеком, хотя и присогнутым горем: — Винить себя в чем-то легко, а пережить трудно. Службой моей ни враги, ни друзья не оденутся и не обуются. Я присягал!.. И совесть моя чиста! Сейчас те самые уголовники, что были роднее власти, чем политические, стали еще ближе и зачислили себя в списки обиженных. Ты вот, Леха, все бегаешь от властей, как заяц. А Паляй наверняка поживает как кум королю и в ус не дует… Вот и соображай, что к чему?
Алексей наконец-то поднял рюкзак и медленно тронулся к дому, оступаясь на узкой тропке в целину. Пока шел до дома, стоявшего в снегах, как будто укутанного от всех невзгод, выплыла еще одна веха, напрямую связанная с прошлым и своим подельником по побегу из Ямы, с вором-рецидивистом Паляем. Прошлым летом ездили всем семейством на свадьбу Егора, жившего в Тольятти после того, как вывели войска из Афганистана, а проливший немало крови в той стране десантник, оказался не у дел, попав под какую-то непонятную акцию срочного сокращения. Скотину оставили под присмотром далекого родственника и укатили своим ходом на стареньком «москвиче», работавшем исправно стараниями Алексея.
Егор, к тому времени оттаявший от войны и неблагодарностей властей, кинувших афганцев оскорбительными заявлениями: «А мы вас туда не посылали!», благодаря белокурой волжанке Настене. Пока он не встретил Настену, глядя на бестолковый беспредел, разрушающий страну, хотелось ему взять гранатомет и жахнуть по чиновникам и ворам!..