Сердце тискало и жало беспощадно, до потемнения в глазах. По щекам, внезапно побелевшим больше, чем камни Белого Берега, лились горючие слезы. Поплакав еще над могилкой, обессиленная, она решительно стянула с головы черный плат, выпустив на волю золотой сноп волос, в которых белыми пичужками упрятались сединки, накрыла им корзинку и встала с лавочки, низко поклонилась. На прибрежных осокорях, старых и морщинистых, повидавших на своем веку не одну вдовью долю, вовсю хозяйничало воронье, поправляя свои гнезда, понатыканные почти на каждой вершине, будто охапки хвороста. Кругом все жило и лоснилось, как после помывки. И скат Белых Берегов, косо уходящих к низовым лугам, ярко и дивно высвечивал две женские фигурки, вяло и с оглядкой продвигающиеся вдоль галечного уреза, еще не обнажившего меженевые плесы. Зоя не спешила догонять подружек, медленно приходя в себя, думая о своем, напрочно засевшем в сознании: «Мне-то, может быть, и не надо! Но вся родня, а особенно сыновья желают мне счастья!» Прижмурившись, Зоя посмотрела на солнце, желтым горячим диском катившееся в мареве полуденного неба, и заторопилась. От реки несло сладостью. Струи скатывались весело по перекату, над которым раз за разом вылетал хариус за мошкой, серебряным штопором выскакивая над стремниной. С того берега ветерок нес приливные запахи вербника, и маячили в завадинах рыбаки, выбредая в излучине на отмель невод, а потом бежали сломя голову к мотне, вывернутой на камнях, где поблескивала чешуей рыба.
Тихо подпевающие друг другу Катерина и Соня приумолкли и пытливо посмотрели на догнавшую их Зою, но вопросов задавать не стали. Так и шли молча, пока не показалась деревенская околица.
— Кажись, дошли! — радостно выдохнула Катерина, наломавшая в дороге припухшие ноги, приглядываясь ко двору, гадая, не приехали ли гости. Но во дворе, в полном одиночестве, копошился отец, тюкая топором по бревнышку. «Не приехали! И Алешки нет. Теперь к вечеру жди…» — подумала недовольно Катерина.
Отложив дерево, чувствуя, как хмель выходит наружу, стискивая голову железными обручами похмелья, Петр Семенович оглянулся на прогон и увидел баб, а среди них Зою с распущенными волосами, игравшими золотой копной на голове снохи, и попервой потерял дар речи.
— Мать моя… — охрипло прошептал он. — Зойка платок скинула?! Что за денек седни! Аж нутро еще больше загорелось, и голова стала светлой.
Катерина, вошедшая в калитку первой, посмеиваясь над остолбеневшим отцом, спросила:
— Чего, батя? Аль чуда увидел?! — и, проходя мимо отца, прошептала: — К Саше на могилку заходила…
— Вон чего?!
Петр Семенович воткнул топор в чурбак, пошел встречать. Из детского пристроя выскочила во двор ребятня. Сразу стало шумно и весело. Катерина тяжело опустилась на приступок у крыльца. Отдыхивалась, щурилась на отца, суетившегося вокруг снохи. Маринка, подхватив корзинку, тащила на веранду, удивляясь, как это мать дотащила такую тяжесть. Сашка подошел к матери, обнял и прошептал на ухо:
— Красавица ты у меня!
— Ну, ладно-ладно! — Зоя обняла сына за голову, притянула к боку Егорку, суетившегося тут же. С улицы донесся чуть хрипловатый грубый голос Сони:
— Заходить не буду… После…
— Иди, сынок, — кивнула Катерина Павлику. — Помоги тетке Соне донести корзину.
Петр Семенович потирал руки, светился весь, как новый пятиалтынный. Как же?! Любимая сноха в поправу пошла. «Может, и Кольке улыбнется? Лишь бы опять не напартачил. Но ныне мы это дело возьмем в свои руки!» — мысли вились затравленно, будто боялись подслуха. Он поглядел вслед уходившей в сенцы Зое, удивился не впервые, как это такая ладная баба столько лет увертывалась от мужиков.